Мне не было смысла юлить и делать вид, что я согласна помогать. Он сразу бы догадался о моих намерениях мстить. Так что я просто сказала обо всём максимально прямо. Ему лучше убить меня прямо здесь и сейчас.
И в ответ на мою злобу… уставшая слабая улыбка.
— Уже намного лучше. Желание жить всегда лучше желания умереть.
И в этот момент он не был похож на человека, способного спустить свору разъярённых псов. Но ведь именно это он и сделал ранее, позволив вырезать деревню.
Перевёртыш. Этот человек был перевёртышем. Двуликой тварью. И я должна была его бояться. Ведь он пытался меня задобрить и усыпить мою бдительность.
Я слыхала о людоедах, которые точно так же задабривали детей, чтобы заманить к себе. Казались слабыми и безобидными.
Но он не успел мне ничего сделать — в шатёр вошли люди и надели на меня тяжёлые оковы. Лидер же подошёл ко мне и взял куски ткани, чтобы обмотать мои запястья, которые мог изранить холодный металл. Вот только теперь он тщательно скрывал свою усталость. Его лицо, походка, даже то, как он поворачивал голову — ни единого видимого признака усталости. Люди вокруг него вели себя крайне почтительно, даже говорили еле слышно, предпочитая чаще молчать.
Меня усадили в повозку, мужчина же задержался на земле и произнёс речь.
Это были «дети севера». Действительно, чужаки. Наконец-то вглядевшись в солдат, я обнаружила, что у почти у всех были светлые, как выцветшая трава, бороды. Или рыжие. Волос не видела из-за шлемов. Зато кожа, как молоко, и глаза блёклые.
— Нашим детям будет, где жить, — я вполуха слушала глубокий холодный голос, — каждый погибший сегодня брат погиб не напрасно. И каждая последующая смерть — это залог счастливой жизни грядущих поколений. Мы больше не будем прозябать в холоде и голоде. Наши дети не будут знать нищеты.
Дальше я не слушала. Не было сил.
Их дети? А как же наши дети? А женщины? А старики? Почему на бездыханных телах наших детей должны расти чужие?
Паразиты.
Не люди.
Паразиты.
Глава 4
Мы отправились в путь. Я сидела в повозке и душила в себе слёзы. Я видела множество пней срубленных деревьев – чужаки вывозили наш лес в свои края. Грабили нас. Присваивали наши земли и дары себе. Губили природу, затаптывали её красоту.
В перерывах между дремотой я видела поля, на которых работали «наши». Это я определяла по родной одежде, тёмным волосам и румяной загоревшей под солнцем коже. Их чужаки не трогали.
Ясно. Верно, если вспомнить слова лидера северян, нужно было быть чем-то полезным. И, конечно, зачем заставлять своих людей корпеть под солнцем, когда можно отобрать волю у нас?
Когда я в очередной проснулась от резкого скачка, я замерла. Мы приехали в Колядград. Я узнала его по большим вратам. Я всегда их узнáю. Не важно, сколько вёсен пройдёт, я всегда смогу описать алые, как утренняя заря, деревянные двери, на которых золотыми цветами распускаются металлические узоры. И огромные лики Коляды-солнца. В детстве, когда брат впервые привёз меня сюда на ярмарку, эти литые из металла солнца казались мне такими же огромными, как и настоящее, сияющее в небе.
И вот теперь перед нами раскрылись врата города… захваченного северянами.
Мы остановились и спустились на землю.
– С медиками сейчас огромная беда, – мужчина рядом со мной внезапно заговорил, – а уж тем более с теми, кто разбирается в травах. Мы всегда жили в горах, и у нас почти ничего не росло, поэтому мы не знаем, как делать лекарства из всех этих трав, – мы шли мимо палаток. Я старалась не смотреть на них, но я слышала раздававшийся из разных сторон болезненный кашель, из некоторых палаток выбегали дети. Где-то плакали груднички. Звучали тихие женские колыбельные.
К нам стали подходить люди. Женщины, девушки или дети. Вернее, они подходили к лидеру. Все бледные, изнеможённые, ослабленные. Белокосые. Одни сердечно благодарили, другие падали на колени. Кто-то из детворы даже обнимал мужчину за ноги, за что их тут же торопливо отчитывали старшие девушки. А он трепал их по волосам и улыбался. Так же слабо и устало, как и тогда в шатре.
И меня воротило от этой картины. Я отводила взгляд от этого лживого несправедливого тепла. Вместо радостного смеха детей и девушек я слышала крики боли и мольбы о помощи.