А рубаха у него была плотная, тёмно-синяя – глаза здорово оттеняла. Ворот был с узором, и края на рукавах белыми нитками расшиты.
– Спасибо за помощь, – он кивнул, – обычно я одеваюсь сам, без прислуги, так что не надо думать, что это станет обязанностью на всё время – только до тех пор, пока рука не заживёт.
– Всё в порядке, – я чуть улыбнулась, слезая с кровати, – помочь справиться с одеждой при травме для меня совершенно нормально, да и я не думаю, что вы станете этим злоупотреблять.
Мужчина удивительно ловко уселся на краю кровати, обулся при помощи здоровой руки и встал напротив меня. Я уже успела позабыть, что он был намного выше и крупнее: до его ранения мы почти не виделись, а за всё время моего за ним ухода он лежал в постели, так что я не обращала внимания его высокий рост.
Мы молча покинули его покои и вышли наружу в сопровождении пары солдат. На улице все почтительно кланялись и уступали дорогу – за версту чувствовалось уважение и благоговение. Солнце уже было близко к горизонту, заливая улицы золотым тёплым светом. Никто не кашлял, груднички не кричали в болезненном плаче, да и палатки исчезли с площади. За этот месяц город стал свежее и здоровее в прямом смысле.
Мы неспешно вышли к саду.
– Подскажи, каким образом Грехтер может тебя отблагодарить? – голос Вэйна стал для меня неожиданностью, как и сам его вопрос. – А то он рассказывал, что ты согласилась ему помочь, а потом он увидел, как много вы с писарем всего записали, так что сейчас он светится от счастья так, что его можно брать с собой в пещеру вместо факела.
– Он правда так счастлив? – я удивилась. Наверное, он заглядывал к нам в процессе работы, но я тогда была вся в знаниях, так что не было ничего странного в том, что я его не заметила.
– Он человек науки, поэтому твоё согласие очень многое для него значило. А как отблагодарить тебя, он не знает.
– Да мне же сейчас ничего и не нужно, – я пожала плечами, слабо улыбнувшись. Я смотрела прямо перед собой, избегая взглядов на мужчину, – еда есть, крыша над головой тоже. Ко мне обращаются, как к человеку, у меня есть работа, и я знаю, что моя помощь делает жизнь других людей лучше. Всё, чего я сейчас хочу – мира и спокойствия, чтобы война прекратилась, а это дать пока что вряд ли кто-то сможет. Так что я даже не знаю, как помочь с этим вопросом. Да и к тому же, идея Грехтера мне тоже по душе, я в этом тоже заинтересована. Можно сказать, что это общая цель, к которой мы движемся вместе, так что нужна ли здесь вообще благодарность?
– Ему самому будет приятно отблагодарить тебя. Даже если это будет что-то незначительное, вроде букета цветов или украшения.
Я тихо рассмеялась.
– Букет я и сама соберу, да такой, что никто другой лучше собрать не сможет, – на душе стало отчего-то весело, – я же все травы слышу, для меня самые лучшие цветы распустятся. Да и не стоит здесь цветы все подряд рвать. Какие-то хрупкие и облетят по дороге – не успеете донести. Я так однажды собрала наставнице маковый букет: пёстрый, яркий, красный, как зорька поутру. Такая счастливая бежала, а он взял, да весь и облетел – только дорожка стелилась из лепестков за мной следом, – родные воспоминания обогрели вдруг теплом, – а есть такие, что и сорвать трудно. Тысячелистник, например. Красивый, полезный, а об стебель руки изрезать можно, пока сорвёшь. А есть болиголов, – я вздохнула, – страшная трава. Всё тело в камень превращается, дыхание отнимает. А есть бедренец, который в салат можно положить из-за приятного вкуса. Похожи друг на друга – простой человек и не отличит, если не знает. Что один, что другой зонтиками цветут, лепестки крошечные, беленькие. Но болиголовом тоже можно лечить. Хотя и сложно, очень сложно. Чутьё здесь должно быть. Каждый отвар всегда по-разному выходит, каждая былинка на счету. Положил одной травы чуть больше, и вторая среагирует немного иначе. Иногда в этом нет ничего страшного, но с болиголовом нужен глаз да глаз, – и я вздохнула, – ну вот, опять на зелья перешла, а ведь про букеты сперва говорила. Но со мной о чём ни говори – всё к лечениям да настойкам переведу.
– Так кто чем живёт, тот о том и говорит, – в голосе мужчины проскользнула лёгкая усмешка. Добрая усмешка, – так что в этом нет ничего страшного. Да и к тому же это интересно.
– Правда? – я повернулась, чтобы разглядеть чужое лицо. И хотя мужчина был по-прежнему спокоен, раздражение или скука в нём не читались.
– Правда, – он чуть кивнул, – любое знание интересно. А ещё интереснее знание, которым делится мастер своего дела. Даже кузнеца будет интересно слушать, хотя я кузнечного дела никогда не касался, а тут про салат рассказывают: его-то я себе сделать смогу.