От удара Терата отбросило на пару шагов, он упал и проехался на спине по вощеному паркету до самых каменных ступеней. Замер. Тан остался на месте, побоявшись преследовать его: понял, что это уловка.
Вампир с криком ярости вскочил на ноги, содрал с себя плащ, скомкал его и бросил на пол. Потом повернулся к тану, чуть присел и скользнул вперед.
Сигмон попятился. Терат изменился, он принял облик, тот самый страшный облик упыря, что Сигмон видел у Риго и Арли.
От благородного лорда не осталось и следа. На тана смотрело серое лицо с ноздреватой кожей, напоминавшей кухонную терку. Глаза вампира утонули в складках шелушащейся кожи, а от носа остались лишь две большие дыры. Клыки теперь торчали и сверху и снизу. Длинные, острые, они подрагивали, словно им не терпелось впиться в теплую плоть.
Терат зашипел и медленно двинулся вперед, выставив руки перед собой. Они тоже изменились. Из кружевных манжет торчали серые лапы, увенчанные длинными и острыми когтями, похожими на изогнутые ножи. Увидев их, Сигмон оскалился, как дикий зверь, — они напомнили когти демона, которого он прикончил в подвале Фаомара. Но тогда у него был меч, крепкий надежный меч, что мог располосовать любого врага.
«Мои пальцы — железные крючья, — сказал Сигмон про себя, чувствуя, как холодеют ладони. — Стальные штыри, что вбивают в стену. Когти».
Изнутри поднялась горячая волна, захлестнувшая тана с головой, глаза застил красный туман. Он готов был вцепиться в вампира зубами, кусать его, Драть на части голыми рукам. Зверь внутри него рычал и бился, требуя, чтобы его выпустили на свободу.
Наклонив голову, тан двинулся навстречу Терату, растопырив пальцы, словно и у него отросли когти. Вампир не выдержал первым. Он взвизгнул и бросился на тана. Они встретились ровно посреди зала, напротив черного трона.
Теперь никто из них не защищался. Это была не схватка — свалка. Обезумевшие от ярости Терат и Сигмон драли друг друга когтями, как ополоумевшие по весне коты, рвали в клочья, не замечая ран не обращая внимания на боль. Каждый стремился первым добраться до глотки врага.
Сигмон чувствовал, как рвется плоть вампира. Окаменевшими пальцами он выдирал из тела врага куски, рвал серую рожу. Ему было легче: когти вампира бессильно скользили по новой чешуйчатой коже, прикрывавшей тело тана, как кольчуга. Но она закрывала не все: левая рука Сигмона вмиг оказалась разодранной от кисти до локтя, щека порвана, а кровь из рассаженной брови заливала глаза.
Но он не сдавался. Зверь, сидящий внутри, рвал врага когтями и рычал, как волк. Сигмон стал зверем — настоящим хищным зверем, и он был на вершине блаженства. Он был готов продолжать драться вечно, до тех пор, пока от одного из них не останутся только кровавые ошметки. Он наслаждался своим гневом.
Та его часть, что еще помнила Сигмона ла Тойя, ужаснулась. Тан вдруг понял, что это кровавое пиршество устроил не он. В этой кровавой драке он почти и не принимал участия. И когда когти Терата снова царапнули по голове, выдирая клок волос, он опомнился. Алый туман, стоявший перед глазами, исчез. Осталась только кровь на лице, теплая, алая, зовущая к бою. Но тан пришел в себя, усмирил зверя и очнулся. Ярость ушла, и вернулось ледяное спокойствие схватки. Сигмон словно взглянул на себя со стороны и вновь ужаснулся — своему безумию. Он вел себя, как дикий зверь, а не как человек. С этим пора было кончать.
Сжав кулак, он ударил упыря точно в лоб, не обращая внимания, что и вторая щека превратилась в кровавые лохмотья. Терат отшатнулся, и тан ударил еще раз. Под кулаком хрустнуло, серая кожа расползлась, обнажая осколки черепа. Вампир шарахнулся в сторону, вскинул когтистые лапы, закрываясь от удара, но потом снова ринулся вперед, уже ничего не видя и не чувствуя…
Тан увернулся от вытянутых лап и пнул вампира в колено. Нога хрустнула, выгнулась в обратную сторону, и Терат повалился лицом в пол. Припомнив Пеллара, тан пнул шевелящееся тело и перевернул упыря на спину. Потом поднял ногу и опустил ее на голову вампира, словно давил ядовитого гада. Голова Терата лопнула, как раздавленная ягода, и серые ошметки веером брызг легли на сверкающий паркет. Обезглавленный вампир забил ногами, заворочался, пытаясь встать. Тан ударил еще раз, размазывая по полу остатки головы, и вампир, наконец, затих.
В полной тишине Сигмон отошел в сторону, вытер ногу о скомканный плащ Терата и устало опустился на одну из каменных ступеней. И только тогда зал взорвался криком. Вампиры что-то кричали-и доброе и худое, но тан их не слушал. Он сидел и молча смотрел в пол, чувствуя, как кровь из ран сочится по новой шкуре. Он посмотрел на разорванную руку — рана оказалась неглубокой, но мясо разошлось в стороны, напоминая разделанную Дичь. Правой рукой тан свел рваные края, отпустил… Рана закрылась. Кровь не шла, осталась только на коже, густая и вязкая, словно кисель. Сигмон вскинул руку, прижал к щеке, тронул пальцами рваные края и понял: порез тоже затягивается. Его раны заживали сами по себе. Он догадывался, что так и будет, но не знал, хватит ли сил, чтобы выжить после драки с вампиром.
Голова кружилась, клонилась на грудь. Тан потерял много крови, той самой драгоценной крови, которой так жаждал отведать упырь. Вампиру все-таки удалось добраться до еды, вот только ею он и подавился, точно так, как предсказывал Сигмон.
На плечо тана легла рука, и он вскинул голову. Арли! Она улыбалась, что-то говорила ему, но Сигмон ничего не слышал. В ушах стояли гул и плеск, как от водяной мельницы. Он слабо улыбнулся в ответ, чувствуя, как на разбитых губах лопается корка запекшейся крови, и кивнул. Арли опустилась на колени, погладила его по щеке и что-то сказала. Тан не слышал, что. Но знал, догадывался: «Все будет хорошо».
К ним кто-то подошел, Сигмон поднял взгляд и увидел Шаила. Смертельно серьезный, но при том сияющий, как начищенная армейская бляха, Шаил сжимал в руке небольшой серый обруч. Сигмон догадался, что это такое, и онемевшей рукой вытер кровь с лица, чтобы лучше видеть. А потом глава клана Нако поднял руку и возложил обруч на голову вампирицы, и тан понял: теперь и вправду все будет хорошо. И лишь тогда он позволил себе закрыть глаза и упасть вперед — прямо под ноги Арли де Сальва, новой правительницы Дарелена.
Вечернее солнце догорало за холмами, заливая багрянцем мохнатые от леса вершины. Вечер опускался на город в долине. Кое-где запалили факелы, а на площадях зажгли масляные фонари. Отсюда, с балкона самой высокой башни замка, город казался затухающим костром, в котором догорают уголья.
Сигмон стоял у входа на балкон, не решаясь сделать последний шаг и выйти на каменные плиты. Он смотрел в спину Арли и никак не мог решиться.
Она не оборачивалась: смотрела на окровавленные закатом холмы. Вампирица знала, что тан здесь, она не могла не знать, но только куталась в длинный черный плащ и молчала.
Неделя пронеслась в мгновение ока. Раны Сигмона затянулись за несколько часов, а на следующий день от них не осталось и следа. Его никто не лечил, никто ему не помогал. Все в замке были страшно заняты: чествовали нового правителя графства. Вернее, правительницу. За Риго послали гонцов, но, пока он не вернулся, всем распоряжалась его сестра. И каждый стремился урвать хоть немножко ее внимания, сказать хоть несколько слов, поздравить, польстить, чтобы запомнили, приметили. Никто не хотел остаться в стороне.
Они виделись несколько раз. Мельком. Краткие приветствия, скупой обмен поздравлениями — и ничего больше. Никто не вспоминал о том, о чем они говорили в темнице — без слов. Все стало по-другому. Но Сигмон знал: сейчас нужно было что-то сказать. Хотя бы на прощание.
Он не выдержал первым. Он подумал, что это все же не страшнее дуэли с вампиром. Но, с другой стороны, он бы предпочел еще раз сойтись в схватке с Тасматом, чем первым начинать беседу. Но бесценное время уходило, и ему пора было поторопиться.
Сигмон ступил на каменные плиты, подошел к Арли, встал рядом и облокотился о перила. Она чуть наклонила голову, приветствуя гостя.
— Арли, — сказал тан, ужасаясь сам себе. — Знаешь, мне нужно уехать.