Черты её лица тоже чуть изменились. Щёки ввалились, лицо сузилось, над верхней губой появилась тёмная полоска, кольцом охватившая рот и заскользившая по подбородку, — и я едва не испугалась, наконец сообразив, что происходит. У меня на глазах, так, как другие меняют дорожный плащ, моя хозяйка меняла личность, перевоплощаясь в мужчину!
Хинккель! Но почему? Мои руки сжались так, что чуть не переломили флейту. Я уже видела, как Равинга надевает такие маски теней, погружаясь в видения, — но что такого важного в этом отлучённом от дома сыне старого служаки, из семьи, которая давно потеряла своё значение, да и сам этот сын (если слухи говорили правду) бесславно потерял собственную жизнь?
Теперь я ощущала не только дневную жару. Жар исходил от тела моей хозяйки, словно её пожирал огонь болезни. Её руки, до того неподвижно покоившиеся на столике, приподнялись, задвигались, хозяйка как будто пыталась притянуть к себе что-то очень важное. Словно знахарь…
Я поднесла флейту у губам, хотя слать призыв блуждающему духу хозяйки время ещё не наступило. Значит, Хинккель чем-то болен, и моя хозяйка пытается отвести от него эту болезнь!
Равинга закашлялась, немного наклонилась, и это движение явно далось ей с большим трудом, она протянула руку, пытаясь что-то отыскать на ощупь. Я подхватила кубок, стоящий рядом, от моего быстрого движения немного жидкости выплеснулось, распространяя сильный запах трав. Я вложила кубок в руку хозяйки, она неуверенным слепым движением поднесла его к губам и, не отрываясь, выпила почти всё.
Я знала, что это предназначалось не для неё, зелье из кубка должно было перейти посредством внутреннего исцеления от неё к Хинккелю.
На зелёном хитоне — её единственном облачении — не возникло никаких следов крови. Иногда у настоящих, истинных целителей на теле появляются те же раны, как и на теле того, кто нуждается в помощи. Но сейчас крови не было… только… только — она уронила левую руку на колено ладонью вниз, и на запястье я увидела две тёмные, опухшие раны, может быть, загноившиеся.
Теперь мне не требовалась подсказка. Я делала такое дважды, когда училась, как обуздать силу Равинги. Я отобрала у неё кубок, там на дне ещё оставалось около глотка.
Моё рукоделие упало наземь, я схватила небольшой кусочек мягкой ткани, намочила его в остатках жидкости из кубка, а затем, прижав руку Равинги к её колену, провела мокрой тканью по ранам, нанесённым другому.
Дважды Равинга шипела от боли и пыталась вырвать руку, но я крепко держала её. Вздувшиеся раны, как рубцы от удара кнутом, уродовали кожу. Я ощущала под пальцами воспалённую плоть.
В моём горле зародился напев, который был частью такого лечения. Однако я не могла держать флейту, пока прижимала ткань к руке хозяйки.
Во мне боролись две мысли: первая, что исцеляю во благо, вторая, что я напрасно продлеваю мучения. Теперь рубцы съёживались, темнели, опасная краснота спадала.
Неизвестно откуда пришли слова, я произносила их, не понимая смысла. Странная рана на руке Равинги исчезла. Вряд ли она и дальше будет беспокоить мою хозяйку.
На её коже остался только шрам. Я отложила в сторону мокрую ткань, тонкая трубочка сама скользнула мне в пальцы. Я подняла флейту к губам и снова заиграла.
По мере игры напряжение, которое я чувствовала в Равинге, постепенно ослабевало. Голова Равинги упала на грудь, словно она истратила всю себя при решении этой непосильной задачи.
Флейта смолкла. На правой руке Равинги не было никаких отметин, но на левой — широкий браслет, который она носила на левой руке, чуть-чуть сдвинулся, и под ним я заметила старый шрам, очень похожий на тот, что я только что видела. Её глаза были всё ещё закрыты, но дышала она теперь ровно, как в спокойном сне.
Я посмотрела на эмблему, которую вышивала, на кошачью голову. Цитриновые глаза — я готова была поклясться, что они живые! Мне было непонятно, что мы вдвоём только что сделали, я лишь сознавала, что Равинга довела до конца какой-то могучий ритуал.
Жара и боль. Только боль была не такой сильной, она лишь слегка подстегнула меня, приводя в чувство. Я лежал на спине, и надо мной мерцало звёздное небо. Шершавый язык прошёлся по моей щеке, и я увидел свернувшуюся справа кошку. В темноте отчётливо были видны только её глаза, и я, не отрывая от них взгляда, попытался поднять руку.