Мой брат отслужил в гвардии положенный срок — не его ли мнение обо мне связывало этих людей? Может быть. Они предложили мне выбрать оружие по вкусу, и хотя я чувствовал, что они посмеиваются про себя, я выбрал лишь то, что было мне хорошо знакомо — дорожный посох (самый лучший из всех, что я видел, с длинными лезвиями из отличной стали) и нож. Пращу мне не предложили. Несомненно, это считалось настолько неблагородным оружием, что воины даже не носили их. Впрочем, на поясе у меня висела моя собственная старая праща.
На дорогу ушло три дня быстрой езды, со сменой скаковых на остановках вдоль торгового пути. Затем мы пересекли границу, и дух моей родины обнял меня, согрев вернее, чем самое толстое одеяло.
Оказавшись в Каулаве, я понял, что Мурри всё время шёл за нами следом, хотя ни я, ни те, что ехали вместе со мной, ни разу не видели его. Узнав об этом, я вздохнул с облегчением. Меня ожидало тяжкое испытание, на которое я шёл не по своей воле, и которого мне было не избежать. Дважды мне снилось, что я снова сижу за столом в доме Равинги и гляжу на тускло-чёрный камень, который превращается сначала в голову леопарда, а затем в морду крысы.
О крысах говорили и вечерами у костра. Постоянно приходили всё новые и новые вести, о целых стаях этих тварей, более крупных и действующих более разумно, чем когда бы то ни было. Говорили, что они чуть не врасплох захватили один из укрытых хрустальным куполом городов Тваихик, ворвавшись туда через прорытые в земле туннели и погубив людей больше, чем десять раз по десять рук — и это было неслыханное бедствие.
А утром в лагерь приехала Канцлер Каулаве и сразу Же направилась ко мне. В её голосе не прозвучало и намёка на доброжелательность.
— Ты отправишься туда, — она махнула рукой на запад. — Дальше ты должен идти один, Клаверель-ва-Хинккель.
И Канцлер неприязненно поджала губы.
В её глазах я совершенно ясно видел, что недостоин представлять свою страну. Но её презрение уже не тронуло меня так сильно, как раньше: может быть, я и не воин, но — тут моя рука коснулась запястья другой, коснулась шрама, — я танцевал с песчаными котами, и там, за дюнами, меня ждал тот, с которым ни один из этих воинов не осмелился бы встретиться безоружным.
Я вежливо склонил голову:
— О Великая, я вступаю на этот путь.
Её губы снова искривились, словно она набрала полный рот какой-то гадости:
— Да направит тебя Дух…
Тон её слов оставлял желать много лучшего.
Я распаковал свой тюк, чтобы оставить в лагере ненужное снаряжение и не отягощать себя зря. Где-то впереди лежал овеянный легендами остров. Я не знал с чем придётся там встретиться. Оставалось только надеяться, что на своей родной земле я не оплошаю.
Я ушёл в сумерках, провожаемый недовольными взглядами. Ни слов поддержки, ни пожеланий удачи. Их неверие в меня липло к коже, как мокрая одежда. Только сейчас это не пугало, а подталкивало.
Я уже был далеко от освещенного факелами лагеря, когда заметил на фоне светящихся песков тёмную точку, и навстречу мне выбежал Мурри. Он потёрся об мои ноги, а я опустился на одно колено и принялся гладить его мохнатую шею, голову, почёсывать за ухом. Наша встреча согрела меня. Вот так же, как сейчас, под восходящими звёздами, я глядел, как танцуют его родичи, и не успел я подумать об этом, как песчаный кот закружил на месте, певуче замурлыкав от радости — ни дать ни взять котти, что ловит сам себя за хвост.
Мои ноги сами понесли меня к нему, не широкими шагами, а короткими церемонными шажочками, а потом я запрыгал вместе с ним, как на празднике его клана.
Наш танец длился всего несколько мгновений, прежде чем я, опьянённый этим кратким глотком свободы, вспомнил лежавшую передо мной цель. Мурри тоже перестал скакать и подбежал ко мне.
— Что дальше? — спросил он. Я покачал головой.
— Знаю лишь одно — я должен достичь самого сердца Каулаве и встать перед стражем, охраняющим его. Они сказали мне, что дорога лежит туда.
И мы отправились в указанном Канцлером направлении. Вскоре из песка перед нами выросли два кота-хранителя, возвышавшиеся по обе стороны пути.
В отличие от других дорожных столбов, каждая из этих статуй стояла, предостерегающе подняв лапу, а глазницы светились оранжево-красным огнём, словно у разъярённого кота, готового растерзать любого, кто осмелится пройти рядом. Впрочем, когда мы прошли мимо них, они даже не пошевелились.