Так мы преодолели последнее серьёзное препятствие на спуске. Остальные ловушки мы были в состоянии просто обойти. И в конце концов достигли последнего поворота тропы. От лагеря нас отделял только холм. Я задумался, как же быть с Мурри… Я не мог оставить его здесь, а стража в лагере наверняка немедленно набросится на кота с оружием.
Похоже, настал тот час, когда Мурри должен быть признан моим товарищем. Моё положение претендента, без сомнения, придаст вес требованию излечить песчаного кота. Как бы низко я ни стоял в глазах моего эскорта, должен же произвести на них какое-то впечатление тот факт, что сам Голубой Леопард отправил меня в это крайне рискованное путешествие.
Мурри не сопротивлялся, когда я повёл его в лагерь, придерживая за загривок. Во мне всё сильнее крепла жуткая уверенность, что он ослеп. Для песчаного кота это хуже самой мучительной смерти. Правда, в наших обычаях было отпускать навстречу Великому Духу тех, у кого не осталось никакой надежды на исцеление, — я сам поступил так с Биалле.
И хотя от меня ещё ни разу не требовалось даровать быстрый исход своему сородичу, я знал, что такое случалось. И если бы я сам оказался в таком положении, как Мурри, то не колеблясь принял бы милосердный клинок.
И всё же у нас ещё оставалась надежда. Никто не отважится углубляться в этот край огня и ядовитых испарений без какого-нибудь снадобья от ожогов и тому подобного. Поэтому я надеялся, что у приведших меня сюда найдётся такое лекарство.
Мы поднялись на холм и там остановились. Я отбросил капюшон, мешавший глядеть, и только теперь рассмотрел Мурри как следует. Его глаза были всё так же плотно закрыты, а на веках, кажется, образовалась желтая короста.
— Тебе больно… брат? — спросил я.
— Не болит… сейчас, — он высоко поднял голову, словно мог видеть. Я отметил, что закрывавшие ноздри складки сейчас подобрались, и что он принюхивается.
— Они ждут… — проворчал он.
Я и сам это заметил. Люди из лагеря собирались у подножия холма. Двое держали луки с наложенными стрелами. Все они глядели на Мурри.
Я крепче сжал загривок кота и встал так, чтобы прикрыть его собой от любого, кто решит выстрелить.
— Его нельзя убивать! — мне пришлось кричать, чтобы перекрыть грохот горы, содрогавшейся у меня за спиной. — Он под моей защитой.
Значат ли для них что-нибудь мои слова? Я не знал. Однако стоявший во главе отряда стражник махнул рукой, и воины опустили оружие.
Мы спустились по склону. К счастью, здесь путь был достаточно прямой, и Мурри, даже ничего не видя, уверенно ставил лапы на землю. Наконец мы спустились на ровную землю — или то, что здесь считали ровной землёй.
Я остановился на расстоянии взмаха сабли от стражи. Запустив руку за пазаху защитного костюма, вынул рубинового кота. Канцлер даже не подумал пошевелиться, чтобы взять у меня статуэтку, и тогда я поставил её на землю.
— У вас есть снадобья от ран, — сказал я. — Дайте мне. Я выполнил задачу, и потому Сноссис не властен надо мной.
Канцлер сделал жест рукой, и один из его гвардейцев подхватил рубинового кота. Но обнажённые клинки не исчезли, и стража поглядывала на Мурри так, словно ожидала молниеносной атаки.
Я поднял руку и, закатав рукав, показал им запястье, опоясанное шрамом.
— Это мой кровный брат по закону, известному каждому воину. Вот знак нашего родства. Дайте мне лекарство, чтобы я облегчил страдания моего брата.
У меня в голове прочно сидели две мысли: первая — что особу претендента положено охранять между испытаниями и не отказывать, если он будет нуждаться в помощи во время путешествия; и вторая — узы кровного братства, скрепленные обменом жизненной влаги, хорошо знакомы всем волнам. И пусть даже в их глазах я не был воином, никто не смог бы отрицать, что Мурри принадлежит к народу, прославленному своими бойцами.
А потому я действовал так, словно всё это в порядке вещей. Я шагнул вперёд, по-прежнему направляя Мурри рукой, и они расступились передо мной без лишних слов. Хотя Канцлер и кое-кто из стражи глядели весьма мрачно.
Я привёл кота в лагерь и получил сумочку, принесённую тем, кто выполнял обязанности лекаря. Этот лекарь ограничился тем, что положил сумку наземь и отступил назад, не дав мне ни одного совета. Пришлось лечить Мурри так, как я в своё время много раз лечил скот или котти. В крепко закрытом горшочке нашлось немного пасты, я узнал её по запаху — первейшее средство при ранах. Но вылечит ли она глаза песчаного кота, я не знал. Оставалось только попробовать и поглядеть.
Подцепив пальцем пасту, я помазал ею покрытые жёлтой коростой веки. Затем взял маленький кусочек мягкой ткани из соседнего пакетика и самыми лёгкими касаниями, на какие только были способны мои пальцы, стал снимать коросту, начиная с краёв. Эта дрянь отделялась маленькими хлопьями, которые приходилось старательно убирать с век, чтобы они не попали в глаза, дело было непростое. Но наконец я снял с глаз Мурри последний кусочек отравы.