Кот по-прежнему держал глаза закрытыми. Я снова порылся в содержимом лекарской сумки и в конце концов нашёл там мягкий кулёчек. Отщипнул оттуда несколько кусочков пропитанных водой водорослей и дважды промыл глаза. Потом сел на пятки, всё ещё ощущая страх за своего больного. Сможет ли Мурри видеть? Если моё лечение не привело ни к чему…
— Брат, — мои губы с трудом выговорили эти слова, — открой глаза!
И глаза открылись. Мне они показались такими же, как обычно, — круглые жёлтые самоцветы, и лишь тонкие, с волос толщиной, линии в центре говорили о том, что это не камни.
Мурри дважды моргнул. Он поднял лапу, словно собираясь умываться, и чуть не коснулся ей носа.
— Вижу… плохо…
Я не мог взглянуть его полуослепшими глазами и потому понятия не имел, насколько хуже он видит, и останется ли это навсегда. Я набрал ещё немного влажной пасты и размазал её по полосе ткани, явно предназначенной для повязок. Мурри снова закрыл глаза, и я перевязал их как можно крепче, чтобы целебный состав попал куда следует.
И только потом сбросил выданный мне костюм. Наконец-то… На мне остались только дорожные штаны, а на груди покачивался медальон с маской кота.
За спиной у меня что-то зашуршало. Один из слуг Канцлера принёс мою одежду и положил её поодаль. Я огляделся и увидел, что стою в кругу воинов эскорта, следящих за каждым нашим действием. Лучники убрали свои сабли, мечи тоже были спрятаны в ножны, но я чувствовал их внимательные взгляды, чувствовал их беспокойство, и не только потому, что в лагере находился песчаный кот, пусть даже и искалеченный, но и из-за меня, объявившего кровное братство с их исконным врагом.
Я натянул на себя одежду и посмотрел на Канцлера.
— Я сделал то, что должен был сделать, Голос Власти, — сказал я сухо. — Так ли это?
— Это так, — его ответ был короток, он повернулся и зашагал прочь. С его уходом рассеялось и кольцо зрителей вокруг. Я обратил внимание, что двое стражников с саблями всё-таки остались, хотя и на почтительном расстоянии.
Принесли еду, и я разделил свою долю с Мурри, прежде чем отвести его в маленькую палатку, служившую мне ночлегом.
В эту ночь мы спали с ним вместе. Ночь, потому что в Сноссисе путешествуют днём, места здесь слишком предательские, чтобы пытаться пересечь страну иначе, чем при ярком свете дня, как бы мучительно тяжко это ни было.
Уснуть удалось не сразу. Я не стал делиться своими сомнениями с Мурри. А он свернулся, положив забинтованную голову на лапы, и сразу заснул. Если наутро он не сможет видеть…
Наутро я должен был отправиться в Аженгир, в эту пустыню бесплодных солончаков, безжизненный и опасный край. Наверное, лишь обитатели этого наисуровейшего из королевств видят свою страну иначе. Ни один песчаный кот не смеет забредать туда. Ни одно животное, кроме вездесущих крыс, пожалуй. И я не посмею взять туда Мурри, как не посмею доверить его своим спутникам, чтобы они позаботились о нём, если я погибну. Но я не мог оставить его и здесь, слепым и беспомощным.
Теперь всё будет зависеть от того, помогут ли коту снадобья.
Тело моё ныло от утомления, и сон всё-таки одолел меня, несмотря на мысли, роившиеся в голове, и заботы, осаждавшие разум.
Во сне пришёл свет, но не жёсткие, бьющие в глаза лучи солнца. Свет лампы, мягкий, мерцающий, приятный и утешающий после жестокого поединка с огненной горой. Я снова стоял на полу, сделанном из полированного дерева и не мог пошевелиться. Сверху в свет лампы погрузились руки, огромные руки, они легко могли бы обхватить меня всего целиком.
Руки принесли нечто, отливавшее золотистым блеском меха. Рядом со мной опустился Мурри. На глазах не было повязки, они горели тем самым живым огнём, который я всегда видел в них. Однако когда его поставили рядом со мной, он даже не шевельнулся. Он был неподвижен, как статуя, как тот рубиновый кот, которого я вырвал из тесных объятий камня, там, на вершине горы.
Теперь руки легли передо мной, прямо на полированную поверхность, и я смог рассмотреть их. Пальцы украшали многочисленные перстни, каждый из которых мог бы послужить мне поясом. И все эти перстни были разными. На одной руке красовались перстни в виде голов: мужская голова в парике воина, женская в изукрашенной короне, голова орикса с грозными рогами, блестевшими серебром, морда яка, а так же непринуждённо свернувшаяся котти, стройное тельце которой обвивало палец. А на второй — чётко прорисованные черты кошачьей головы, наподобие той, что носил я сам, ещё одна коронованная женщина, затем не голова, не лицо, а какой-то причудливо переплетённый символ, потом кинжал, выступающий по обе стороны ободка перстня, и наконец последний, который не мог быть ничем иным, как хранящим высшие знания свитком, из тех, какие каждый род старательно стережёт в своих сокровищницах.