Передо мной лежал долгий день, и делать было совершенно нечего. После деятельных дней испытаний это показалось самым утомительным. В лавке возился старик, переставляя на полках туда-сюда кукольный народ Равинги. Он что-то бормотал себе под нос, недовольно поглядывая на меня исподлобья. В конце концов я ушёл в большую комнату, которая служила Равинге мастерской.
Я походил вокруг стола, стараясь ничего не трогать, как ребёнок, которому строго-настрого запретили. Я рассматривал её работы, начиная от материалов и заканчивая почти готовыми куклами. Как у неё получается, что ни одно лицо не похоже на другое? Казалось, она относилась к своему искусству так же, как моя сестра, не желая повторять однажды сделанное.
Перед одной полкой я остановился надолго, желая получше разглядеть то, что стояло там. Меня пробрал невесть откуда взявшийся озноб. Передо мной были две женщины и один мужчина, а рядом с ними — оскалившаяся фигура крысы! Я не мог представить себе, зачем Равинге потребовалось расходовать свой талант на создание такого чудища.
Женщины отличались серебряными волосами, как у большинства вапаланок, но кожа была темнее, чем у тех, что я видел на улицах. И одеты они были не в обычные плащи или пышные одежды придворных, а скорее в полупрозрачные одеяния танцовщиц. Лица раскрашены, а ногти на маленьких, изящных ручках длинные, как когти. И они стояли так, словно вот-вот бросятся, закружатся в охотничьей пляске.
Их спутник представлял собой куда более мрачную фигуру. Его голову скрывал капюшон, так туго обтягивавший череп, что казалось, что под тканью не пробиться ни волосинке. Он был одет в рясу с длинными рукавами, на груди распахнутую, где на теле виднелся какой-то странный знак, по-видимому, вытатуированный на коже.
Ещё на нём были широкие кауланские штаны и высокие сапоги, отороченные по верху чёрным мехом орикса. Но он не носил ни пояса с саблей, ни держал копья в руке. Его пальцы стискивали посох власти, украшенный подобием некой твари, о которой я никогда не слышал, и которой никогда не видел. Чем бы это ни было, выглядело оно очень неприятно.
А крыса, крыса по сравнению с тремя фигурками людей казалась огромной, больше походившей на те чудища, что появились совсем недавно, и с которыми я сам бился на скалистом острове.
— Любуешься моими человечками, Хинккель?
Я забыл обо всём, кроме кукол, и потому испугался.
— Эти танцовщицы… я видел однажды такую труппу. Но этот мужчина… И крыса?..
— Этого мужчину ты никогда не видел и ничего о нём не слышал. У вас на окраинах о нём не знают. У вас нет хранителей древних знаний…
— У нас есть Воспоминатели, — обиженно перебил я. Такое необоснованное мнение о нас, как о варварах, сильно укололо меня.
— Да, есть, и они отлично научены… истории вашего народа. Но до вас были и другие, и о них в ваших знаниях нет ни слова. Он, — тут Равинга указала на мужчину, — охотился за странными знаниями и однажды пересёк Бесплодные Равнины. Давно, ещё до того, как был коронован первый Император.
— Но ни человек, ни зверь… не осмелится проникнуть в сердце Равнин!
— Крысы проникают, — ответила кукольница. — Многие знания утеряны, Хинюсель. Кое-какие утеряны намеренно. Говорят, что если из-за простого любопытства пытаться раскрыть тёмные тайны, то можно открыть несколько больше, чем ожидаешь. Да… этот человек был повелителем многих сил, не имеющих ничего общего ни с саблей, ни с копьём. И крыса была его символом!
При одной мысли о том, что человек может выбрать это отвратительное создание как эмблему своего Дома, мне стало дурно. Но действительно, теперь я разобрал, что знак, вытатуированный на голой груди, — очертания крысиной головы. Вроде того знака леопарда у меня на ладонях.
— А откуда вы о нём узнали? — возможно, вопрос был неуместным, но я не смог удержаться.
— Я — Страж, Хинккель. Из поколения в поколение, из царствования в царствование избранные женщины передавали старые знания. Не без ошибок, не без изменений. Знания, передающиеся от разума к разуму, могут быть бессознательно изменены самой личностью того — или той — кто хранит их. Я не знаю, насколько истинно то, что храню я сама, — но этого достаточно, чтобы предупредить меня.
Это Илантилин, из Дома Боре, — она снова указала на фигурку. — В своё время уже одно его имя было проклятием. Он замахнулся на многое, кое-чего достиг и отрывал Дом от Дома, землю от земли, чтобы достичь большего. Даже звери — кроме тех тварей, которых он считал своим символом, — покорились ему. И в результате тоже переменились.