– Ты же не собираешься тут оставаться на целых шесть месяцев, а найти сдачу с червонца я не смогу. Поэтому сегодня все заведение в твоем полнейшем распоряжении. А я хоть недельку отобью. Так что почувствуй себя дворянином, – она хохотнула.
Я хохотнул в ответ, хотя вопросов от ее фразы сразу же набралось с десяток. Но я боялся их задавать из опасения, что в миг покажу свое незнание элементарных вещей. И тогда уже у барменши возникнут вопросы.
Она наклонилась ко мне, рассматривая раны на лице:
– Эк тебе вчера досталось. Больно?
Я пожал плечами:
– Заживет.
Утром я изучил свое лицо в зеркале и понял, что все эти синяки и шрам на брови хорошо так изменили мое лицо. Так что теперь сходство с князем Трубецким порядочно уменьшилось. После надо будет изменить прическу и, возможно, отрастить бороду с усами. Совсем не хочется, чтобы меня опознали в самый неожиданный момент.
– Так где червонцев-то набрал? – никак не унималась Марфа.
– Я ж говорю – нашел, – сказал я абсолютную правду.
– Ну-ну, – с сомнением в глазах отстала наконец от меня барменша. Она убежала на кухню по своим делам, оставив меня с тарелкой горячей яичницы с кусочками бекона.
Пока ел, на глаза попалось заламинированное меню, состоящее из двух скромных листочков. Хм, странно всё же. Все цены указаны в рублях и по сути вот эта тарелка, набитая снедью, стоила рублей пять. Что не на много дешевле номинальной стоимости золотого червонца. Или, как его называли местные, – «борьки». Видимо, из-за того, что на ней был выгравирован профиль царя Бориса Шестого.
Значит дело не в цифрах, написанных на монете. А в самой монете. Она стоит гораздо, гораздо дороже той десятки, что отчеканена на ее сторонах. И раз я могу на всего один желтый кругляш безбедно жить в таверне в течение целого месяца, то выходит я весьма нескромно богат. Вот только как обналичивать такие монеты? Вчерашняя реакция того боярина явно говорит, что все не так просто. Отбитые ребра, кстати, согласны с таким выводом.
Вновь вернулась Марфа, поставила передо мной запотевший графинчик с чем-то прозрачным внутри. Она сняла с себя фартук, оставшись в джинсах и темной, облегающей майке, с приличным таким декольте, в которое я волей-неволей уставился.
– Выпьете, барин? – смеясь, довольная произведенным эффектом, спросила она, разливая в выставленные стопки холодную водку.
Водку? С утра? Конечно буду.
– Выпью, сударыня, – я попытался улыбнуться, но шрам на это действие стрельнул болью, заставив скривиться.
Но барменша, казалось, даже не заметила этого. Она, схватив рюмку, мечтательно улыбалась:
– Эк, как красиво ты сказал – «сударыня». Словно всю жисть такие слова выговаривал.
Вот еще и это. Я заметил, что язык у местных достаточно беден и примитивен. Деревенский.
– Выпьем, чтобы тебя еще тысячу раз называли сударыней, – сказал я тост, и чокнувшись рюмками, опрокинул ее содержимое в рот. Выдохнул, занюхал корочкой хлеба.
Барменша, поморщившись, запила из стакана сока, предусмотрительно принесённого с собой.
– Сразу видно, что ты из Питера. И речи грамотные ведешь, и пьешь как грузчик, – снова засмеялась она.
– Ага, – подтвердил я. – Ведь в Питере – пить!
– Сам-то чем по жизни занимался? Студентик, небось, какой?
– Все верно, сударыня, – ответил я, вновь вызвав у нее довольную улыбку. – Студент финансовой академии.
– Эвона, че, – уважительно покачала головой Марфа, повторила, растягивая слова. – Финанааансовая акадеееемия!
Она, схватив графинчик, быстро плеснула по глоточку:
– Давай еще по одной, за студента.
Выпив и закусив, потянулась всем телом, выставив вперед свою маечку с декольте.
Так, стоп. Это что такое происходит? Она меня соблазняет что-ли? Заглянул в ее глаза. Ну да, соблазняет.
– Почему? – спросил я в лоб. – Зачем?
– Зачем что? – не поняла она.
– Вот это, – я взглядом указал на вырез в майке, который был оттянут вниз до самого предела. Казалось, еще чуть-чуть и можно будет увидеть ее пупок.