– Зачем вы их убили, Томашевский? И почему этот человек, лежащий у ваших ног, одет в одежду графа Багратиона?
– Точно! – восклицает барон. – Мне же снежная королева говорила, что надо к нему присмотреться!
Снежная королева? Он вообще о ком? Мария прокрутила в голове список имеющихся на планете правительниц, но ни одна из них не подошла под это описание.
Тем временем Томашевский поднял брошенный клинок и наклонился над телом, рассматривая его.
– Что вы собираетесь делать с этим человеком? – с некоторой брезгливостью в голосе спросила Ястржембская. Намерения барона были более чем очевидны.
– Человека? – переспросил он. – А вот с этим я бы поспорил.
Он наконец выбрал место и вонзил палаш в грудь лежащего перед ним трупа. Девушка у стены чуть вскрикнула от ужаса.
Барон сделал несколько разрезов, затем засунул в рану руку и, схватив что-то внутри, начал тянуть. Затрещали кости.
– Вот, – он выпрямился, – полюбуйтесь.
Мария подошла к распотрошённому телу, заглянула внутрь. Хм, очень интересно. Она конечно не обладала отличными знаниями в анатомии, но за свою, почти двухсотлетнюю жизнь повидала очень многое.
– А где у него сердце? – спросила она.
– А вот это, детектив, правильный вопрос, – явно кого-то процитировал барон. – Давайте смотреть дальше. Я почти уверен, что...
Он сделал шаг вперед и вспорол клинком штаны того, кто при жизни называл себя графом Багратион.
– Мда, – протянула Мария, глядя трупу между ног. – Какая гадость.
Любочке, несмотря на весь страх, что она испытала, наблюдая как, казалось одержимый демонами ее босс, режет всех вокруг без разбора, стало жутко любопытно, что же они там увидели в штанах графа. Она вытянула шею, рассматривая, а увидев, громко ойкнула.
Это могло называться по-всякому. Щупальце осьминога, тентакль или что-то еще мерзкое, длинное, извивающееся. Но только не мужской член.
– Так что никакой это не граф Багратион, – сделал вывод барон Томашевский. – И это даже не человек. Это какая-то тварь, которая приняла вид графа.
– Я знала это с самого начала, только не предполагала, что это даже не хомо сапиенс, – подтвердила Мария. – В тело каждого из рода Багратионов вставлен датчик, который отсылает сигнал при смерти владельца. Пару часов назад мне пришло извещение, что старый князь мертв. Час назад мне сообщили, что княжич тоже ушел в мир иной. Но смс о смерти графа не было. Так что он жив.
– Или находится там, где нет связи, – сказал барон.
– Это где же? – чуть хмыкнула Ястржембская. Целая сеть спутников, запущенная князем десять лет назад и охватывающая всю планету, выполняла только одну функцию – отслеживала данный сигнал, где бы ни находился любой из их рода.
– В разломе, – ответил Томашевский. – Именно туда спускался граф для инициализации. И, скорее всего, именно там и произошла подмена.
Баронесса думала не больше десяти секунд. Кивнула головой соглашаясь:
– Едем, – сказала она. – В разлом! Спасать графа.
Москва. Кремль.
Малый тронный зал Императорского дворца был заполнен сверх всякой меры. Ровные ряды роскошных стульев не вмещали в себя всех приглашенных. Поэтому часть дворян, кому не досталось сидячее место, устроилась вдоль стены, как раз под картинами безмолвно взирающих на это столпотворение членов императорского рода.
Сказать, что именитые гости были недовольны таким положением, это ничего не сказать. Зал бурлил, зал кипел. Недовольный шепот не прекращался ни на секунду.
Собрать такое количество знати и не продумать, где им сесть! Подумать только! Вот при предыдущем императоре такого никогда не было!
И только одно успокаивало присутствующих. Только одно сдерживало их от того, чтобы возмущенно хлопнув дверью, нервно уйти прочь.
Раздача вкусных призов.
Последнее время государь щедрой рукой одаривал высшее дворянство всевозможными титулами, землями и разломами. Чего только стоит личный разлом, ныне почившего великого князя Трубецкого! Материал, добываемый из него, – оружейный тор был вторым по стоимости и по ценности материалом на всей Земле. После империума конечно. Вместе они образовывали такие синергии, что за усиленное ими артефактное оружие можно было смело просить пол-царства. Да еще думать, не продешевил ли.