Одесса встретила своего бывшего футбольного бека ясным теплым днем, сапфировым небом, золотистой листвой каштанов, спокойным морем. Тетя Лена от радости заплакала, роняя слезы на страницы нового романа. Ворчливая кухарка Савельевна подала, как прежде, к завтраку свои особенные пожарские котлеты. Вальяжный кот Крафт прыгнул Александру на колени. А в его комнате ничего не изменилось: книги, фотографии, футбольный мяч и лавровая ветвь на письменном столе.
Первый день Александр ходил по Одессе точно пьяный. Все никак не мог надышаться и насмотреться. Весть о его приезде распространилась молниеносно. К вечеру многие из тех, кто помнил знаменитую команду Большого Фонтана, собрались в неизменной пивной Брунса. Красовского встретили там звоном кружек, криками и грохотом румынского бубна. Под гимн болельщиков поднесли кубок Серебряного Орла с черным пивом. Подходили те, с кем он жил по соседству, учился в гимназии, рыбачил в лиманах, играл в одной команде. Расспрашивали, рассказывали о себе и общих знакомых. О гибели Дезирелли многие уже знали. Его семье пришло сообщение по телеграфу, и старший брат Леонида спешно выехал в Петербург.
За кружкой пива Красовский между прочим узнал, что Дезирелли год назад ушел с корабля. По словам всезнающего одесского репортера Зенкевича, он пропадал в Западной Африке с какой-то экспедицией. В Одессу прибыл в мае на пароходе Добровольного флота. Чем он занимался по приезде, точно никто не знал. Говорил, что готовит отчет о путешествии для Русского географического общества. Однако в научные способности Дезирелли верили с трудом. Зенкевич, улыбаясь, сообщил о скандальном романе Морехода:
— Это некто Моника Ларская из «Северной гостиницы». Для бедняги Дезирелли она мадемуазель Моника, а для нас, репортеров, — Маня Сапунова. Бывшая кокотка, а сейчас певичка. Голосок от фа до ля. В основном поцелуйные плечи и дьявольски умная головка. Дезирелли сходил по ней с ума все лето. А потом застукал с неким Мансуровым. Слышали и раньше о ее причудах! Но Дезирелли как с цепи сорвался. Мансурова грозился в узел завязать. Но тот вовремя отшвартовался. Скандал был потрясающий. А Манечка от всего этого шума расцвела, как пышный розан. Реклама, сударь мой! Сделала программу в духе забав императора Аврелия. Мода! Нимфы там, фавны, Антинои всякие, священные вакхические пляски. И аншлаг каждый вечер! Кстати, не угодно ли? В одиннадцать начало. Весьма советую.
Красовский поблагодарил подвыпившего репортера и заплатил по счету.
Через час он, облачась в новый смокинг, переступил порог «Северной гостиницы». Одесситы самонадеянно считали это заведение первым кафешантаном не только России, но и Европы. Уютная зала была переполнена. За столиками собралась та самая «вся Одесса», которую так любил бывший футбольный бек: моряки в белых с золотом мундирах, франтоватые обрусевшие итальянцы, забубенные русские и бессарабские помещики, богатые оливковые греки с Малого Фонтана, кутящие студенты в мундирах на белой подкладке и великое множество пьяных, бледных, вежливых офицеров с манерами влиятельных особ. Красовский заметил свободный столик недалеко от эстрады и направился к нему.
Подбежавший официант смахнул с турецкой скатерти крошки, зажег свечу в розовом подсвечнике и, записав заказ, испарился. Красовский, закурив, откинулся на спинку стула. С высокого потолка за ним равнодушно наблюдали призрачные лики олимпийских богинь. Неслись вокруг хрустальной люстры в бешеной скачке римские колесницы, и черные кони, выхваченные из мрака розовым светом, косили налитыми кровью безумными глазами. На эстраде распахнулся золоченый занавес. К рампе вышел известный всей Одессе горбун Лейба Берман. Откинув со лба редкие рыжие волосы, поднял миниатюрную скрипку и коснулся смычком струн. Слушая странную, густую, как мед, мелодию, Красовский не мог оторвать глаз от гибких рук горбуна-скрипача. Они ласкали скрипку, трепетно гладили точеный гриф. «А Лейба совсем не переменился за эти годы». Словно из-под земли вырос официант. Поставил на столик заказанный адвокатом мозель и бутылку «Аи»: