Домовой вздохнул, но ничего не ответил, и я тоже замолчал, разглядывая их. Но нужно было принимать решение, и решение это напрашивалось само собой, особенно в свете бабы Машиных советов.
— В общем, так! — через несколько минут скорбной тишины пристукнул я ладонью по подлокотнику кресла, — слушайте меня все! Решено, я здесь князь, а потому! Сейчас вы все принесёте мне присягу, поклянётесь самим естеством своим, в верности и преданности поклянётесь, не причинять вреда князю своему действием или бездействием, не таить злобы, относиться с почтением, добросовестно, как вы это умеете, и без обмана! Я же обязуюсь в ответ беречь и поддерживать мир среди вас, препятствовать несправедливости, стоять против зла, охранять и защищать вас, в общем! И пусть порукой нам всем в том станет стихия огня! И пусть она засвидетельствует, и пусть она сама накажет отступника, не я! А кто не согласен — тот волен бросить мне вызов! Да будет так!
На последних словах я так дал из правой руки в стоящий рядом старый мангал, заполненный древесным сором и несгоревшими углями, что он мгновенно вспыхнул почти до самых небес, высветив в истинном свете передо мной все эти рожицы, выхватив их из тени, показав их всех скопом и по отдельности, но потом сразу опал и всё равно запылал с таким жаром, как будто в мангале том горело разом кубометра три сухих берёзовых дров, не меньше.
— Вот ведь как, — завороженно прошептал Тимофеич, косясь на меня и на огонь в раскалившемся до предела мангале одновременно, — беречь и защищать, значит… Тогда согласен я! Но помни — ты обещал! И беречь-то когда начнёшь?
— Сразу после присяги, — немного насторожился я, — начинайте!
И они по одному, Тимофеич первым, Альбертыч с Махмудычем следом, а потом и все остальные, по старшинству, без сутолоки и без неразберихи, очень торжественно, соблюдая момент, потянулись к этому огню.
Кто умел, тот говорил какие-то слова, но я их не слышал, да и не надо оно мне было, потому что каждому из них, кто представал перед мангалом, пламя моё накладывало на естество какую-то печать, мне непонятную, слабоват я ещё во всей этой магии, но одно мне было ясно, те, кто получил эту печать, те становились для меня своими, пусть и младшими, тех я мог уже не опасаться, не подозревать и не сомневаться, а ещё к тому же, бонусом, после этой нашей огненной клятвы становились они сильнее, и очень им это нравилось, до весёлого визга прямо.
И я кивал каждому, и протягивал руку к огню, подтверждая сказанное и услышанное, а огонь всё это дело свидетельствовал, как живой, и не разу у нас не было осечки.
— Всё? — наконец на последнем, самом маленьком и самом бестолковом меховом клубке с ножками, в котором и мыслей-то не чувствовалось, радость одна, спросил я, — никого не пропустили?
— Никого, князь, — степенно поклонился мне сначала Тимофеич, а потом и все остальные, — все одесную от тебя. Слева же нету никого, смотри сам.
И я посмотрел, но там и правда было пусто, никого и ничего, что радовало. Про вызов-то я ляпнул, конечно, не подумав, и уж совсем не улыбалось мне биться тут с кем-нибудь непримиримым по-настоящему, но слово не воробей, пришлось бы, и пришлось бы всерьёз.
— Тогда поздравляю всех с этим знаменательным событием! — я встал и повернулся направо, уменьшив огонь в мангале до минимума, а то ведь недолго ему осталось, развалится же, — от всего сердца поздравляю!
И я поклонился им, не жалея спины, и они мне в ответ тоже, но потом, выпрямившись, стали мы смотреть друг на друга в молчании. Они чего-то ждали, не спеша уходить, а я опешил невольно, я-то думал, всё уже, попрощаться осталось, чаю попить, на горшок и баиньки.
— Официальная часть окончена, — подумав, сказал я им, — если что. А, вы, наверное, на банкет нацелились? Надо бы, конечно, а то как-то не по-людски получается, но в доме же у меня шаром покати, сами видите. Так что позже, обещаю, вот в силу войду, барахлом обрасту, выберем какую-нибудь ночь потемнее и устроим пир.
— Не! — отозвался мне за всех Тимофеич, — пиры пировать — дело хорошее, но ты же обещался нас беречь и защищать, и огонь тому был порукою! Когда начнёшь?
— Здрасти, — и я, устало вздохнув, уселся в кресло, — сейчас, на ночь глядя? До утра потерпеть нельзя?
— Можно, — согласно кивнул мне Тимофеич, — чего ж не потерпеть-то, жили же мы до тебя как-то и ничего. Можно потерпеть, отчего нет. Но надо бы сейчас.
— Жалуйся, — махнул я рукой, — но, если и в самом деле не срочно, отложу на завтра или на другой какой день, так и знай. И ещё, в дрязги ваши между собой я влезать не собираюсь, ясно тебе? Не сумеешь примирить кого-то — получите все трое, или даже пятеро, вот так. Ты, помощники твои, и истец с ответчиком, все огребёте поровну.