— О, тёпленькая пошла! — тут же обрадованно сообщил мне Федька, присыпая Никанора стиральным порошком, прямо под щётку Тимофеичу, — ну, сейчас дело попрёт!
И дело пошло бодрее, правда, не так бодро, как мне хотелось бы, очень уж много накопил в себе Никанор всякой гадости, пропитался ею, погряз в ней и пропах, и напомнило мне это виденный однажды на ютубе ролик, там древние ковры мыли от столетних загрязнений, долго мыли, тщательно и упорно, и лило из-под ковров не переставая чёрным, и шла потоком грязь, не обращая никакого внимания на килограммы чистящих средств и кубометры воды, вот и у нас так же выходило, тяжело и со скрипом, и медленно шёл прогресс.
А ещё припугнуть мне пришлось Никанора, и припугнуть жёстко, чтобы сомлел он от ужаса, сомлел, покорился и не трепыхался больше. А то ведь колдовать же начал, немного очухался и начал, стремясь отбиться от холода и воды, кинуться на нас хотел, вырваться и убежать, но плохо получалось у него, верёвка и грабли держали крепко, и тогда полетели в нашу сторону какие-то обрывки бессильных заклинаний, ведь не помнил он ничего толком уже, но отскочили Федька с Тимофеичем стороны, чтобы не попасть под раздачу, и спрятались за меня.
А я, вспомнив как позапрошлой ночью обезвредил собаку, так же кинулся к злобно таращившему на меня глаза Никанору, на ходу сжёг летевшую в мою сторону его корявую волшбу пополам со зловонной слизью и соплями, и ударил так же, как тогда, огненными когтями по шее, только в последний момент подтянул их на себя, да вырвал ему шерсти клок, чиркнув по горлу.
Запахло палёной псиной, Никанор завыл в диком испуге пуще прежнего и добавил запахов, но съёжился, свернулся в клубочек и уже безропотно стал принимать помывку, разве что задрожал мелкой дрожью, задрожал да заплакал похмельными слезами.
— Так его, так! — улыбаясь до ушей, одобрил мои действия Тимофеич, очень уж ему всё это понравилось, — если б ты знал, Данило, сколько он у меня крови выпил, алкаш этот несчастный, злокозненный! И не только у меня! Ведь хуже самого последнего бомжа из людей был, потому как не выдержит человек такого к себе отношения, помрёт вскоре! А этому хоть бы что! Но теперь всё, кончилась ему малина! Шиш тебе на постном масле, Никанор, а не огненная вода, отныне и на веки вечные! Уж мы тебя сейчас, сволочь, закодируем так закодируем, не хуже получится, чем у кузнеца!
— Эй, — и я пошевелил Никанора граблями, — ты меня слышишь? Если что, ты не к врагам попал, соображаешь? Просто всё уже, баста, хватит, кончилось терпение. Долго ты его испытывал, сколько можно-то?
— Он тебя слышит, — авторитетно влез Тимофеич, — и даже, наверное, что-то понимает. Но соображает он уже плохо, вот в чём беда, да и с памятью у него проблемы, колдануть же как следует не смог! Личности распад, я же говорю! И я не знаю, Данило, можно ли вернуть всё взад, слишком уж далеко он зашёл в непотребстве своём. Может, и впрямь придётся ему век коротать в собачьей будке, но лучше уж так, на цепи сидеть, чем растворить себя в пакости и блуде!
— Ну да, — сказал я, убирая грабли, не нужны они были больше, — а то у меня как раз собаки нет и, наверное, уже никогда не будет. Ну, или будут звать её Никанор, действительно. Слышишь меня, морда?
Но Никанор не ответил, притом, что понял меня прекрасно, он всё ещё дрожал мелкой дрожью, хотя поливали мы его уже тёплой водой, и всё так же кутался в свою шерсть, пытаясь стать поменьше и спрятаться хотя бы в неё.
— Продолжаем, — и я приподнял Никанора над бетоном дорожки, чтобы домовым было удобнее его окучивать со всех сторон, — а ты, Федя, крепче его порошком посыпай, крепче, не жалей, ещё купим! Это где ж он, сволочь, так извозиться-то умудрился?
— Так тридцать лет же! — Тимофеич основательно проливал стиральный порошок средством для мыться посуды, — впиталось же всё! А ухи, ухи-то какие грязные, ты погляди! Это ж картошку можно садить! Вот плохо, Данило, что нет у тебя на хозяйстве стиральной доски, уж я бы его сейчас повозил по ней туда-сюда, со всем удовольствием бы повозил, мордой прямо, со всем рвением, почтением да усердием!
Федька хихикнул было, да осёкся под сердитым взглядом старшины, и мы ещё минут тридцать где-то замачивали да ополаскивали Никанора предварительно, сыпали на него порошок и втирали средство для мытья посуды, израсходовали всё чистящее, но добились своего. Вода с него уже текла чуть мутноватая, с едва уловимым запахом, и можно было нести его в баню.
А в бане я целиком поручил Никанора домовым, мешали мы уже друг другу, и стал с удовольствием париться сам. Воды горячей было вдоволь, пара тоже, веники же ещё были, мыла хватало, ну и что, что хозяйственное, так что можно и отдохнуть, почему нет.