Веками Британия правила Ирландией, Индией, Канадой, Австралией, Южной Африкой, даже такими бесплодными местами, как Цейлон и Гайана. И нельзя было так просто однажды обвинить этих людей, возложить на них ответственность, заставить их жить самостоятельно, когда им веками навязывали язык, религию, английские социальные нормы. У людей уже не только вошло в привычку смотреть, как что-то делают в Лондоне, они просто не представляли себе жизни без этого образца. Если только вы умели разговаривать по-английски, а в вашей собственной стране не было перспектив, и вопросов не возникало о том, чтобы не поискать работу в Англии. Эран очень мало знала о Маргарет Тэтчер, но, когда она думала о дочери бакалейщика, поднявшейся до такого государственного поста, она не могла не думать, что страну ждут великие перемены.
— Я думаю, восьмидесятые годы будут совсем другими, Бен, — сказала Эран.
— Что ты имеешь в виду? — спросил он.
— Ну… это просто ощущение. Всегда кажется, что новое десятилетие будет более активным, чем предыдущее, никто же не думает о периодах безвременья! Я имею в виду то, что двадцатые, сороковые и шестидесятые все вспоминают как сильные, энергичные, яркие годы, в то время как тридцатые, пятидесятые и семидесятые ничем особенным не запомнились… — Эран умолкла.
Но Бен был не уверен, правильно ли они друг друга поняли.
— Ты думаешь, что восьмидесятые годы тоже буду яркими? — уточнил он.
— Да, такими, как эта Маргарет Тэтчер! Уверенная в себе, умная, организованная. И вполне материальная, земная, как все тори… — сказала Эран.
— А как ты думаешь, все это повлияет на музыку? — спросил Бен.
— Думаю, люди будут тратить больше денег на покупку музыкальных записей. У людей будет море разных записей, это будет свидетельствовать об их благополучии, — сказала Эран.
Бен выглядел несчастным.
— Тогда мне придется сделать выбор: писать ли для коммерческих целей или работать для души, даже если я плохо кончу, — заметил он.
— Думаю, надо работать для коммерческих целей так долго, как ты сможешь. А потом, когда жизнь предоставит такую возможность, будешь работать и для души. Я тебе это и раньше говорила, Бен, — напомнила Эран.
— Знаю. Я бы даже и не пытался, если бы это было не так важно для тебя. Ты можешь все отлично предвидеть и просчитать. Я же совсем другой, — сказал Бен.
— Поэтому я — твой менеджер. Я тебе уже говорила, что выросла в очень сложных условиях и не хочу вновь оказаться в таком же положении. Мой отец говорил, что деньги дают свободу и силу, и он оказался прав. Когда у тебя есть деньги, это значительно расширяет твои возможности, — заметила Эран.
— Это так. Но я не собираюсь продавать себя ни за какие деньги, — заявил Бен.
— Да не принимай ты все так всерьез! Писать рок, ведь это здорово! Тебе двадцать два года, ты отлично проводишь время. Мы оба развлекаемся. Когда тебе будет тридцать лет, ты найдешь утешение в чем-то другом, — улыбнулась Эран.
Бен пристально посмотрел на нее:
— А ты действительно подарок для меня, Эран. Ты даешь мне почву под ногами и одновременно заставляешь меня смотреть в будущее. Мне бы так хотелось, чтобы…
Чего? Чего же ему бы так хотелось? Чтобы он лучше отдохнул на этом острове, настроился с ней на одну волну? Эран взяла его за руку. Было еще не слишком поздно… Эта последняя их ночь здесь могла бы быть просто потрясающей!
— О чем ты думаешь, Бен? Что тебя беспокоит? Если это наши последние несколько недель, то забудь об этом. Давай прекрасно проведем хоть эту ночь. Пусть она нам запомнится, а все плохое сотрется из нашей памяти. Мы просто очень устали, — сказала она.
Бен не ответил, подождав, пока официант не поставил на стол принесенных кальмаров, хлеб, лимоны и золотистое вино. Едва попробовав еду, Эран поняла, что их только что выловили из океана, а лимоны были такими свежими, что еще ощущалось благоухание их листьев. Несмотря на простоту, Эран считала критскую еду отличной, и ей хотелось бы, чтобы и Бену она понравилась. Но у него, похоже, совсем не было аппетита.
— Бен, это очень вкусно! Ну, попробуй, пожалуйста… Я не получаю удовольствия, если тебе это не нравится, — сказала Эран.
Когда она положила вилку, Бен так сильно сжал ее руку, что ей стало больно. Как в этой романтичной обстановке Бен мог так свирепо выглядеть, так плохо себя чувствовать?