Изумленный, но глубоко тронутый словами Эмери. Бен не знал, что и сказать.
— У меня нет детей. Это самая большая ошибка моей жизни, и я об этом очень сожалею. Скажи, что твои родители думают о твоей музыке? — спросил Эмери.
— Ничего. По крайней мере, отец ненавидит ее. — Бен вздохнул.
— Он никогда не слышал тебя? — удивился Эмери.
— Нет. Гай имел более важные дела. Дива и Рани нашли свободное время, чтоб приехать, а отец… Это было неудивительно, но больно, — сказал Бен.
Пока он размышлял над этим, жена Тхана, Бет, вошла в комнату и сказала, что обед подан — будучи американцем, Эмери любил есть рано.
— Эмери, я должен сказать, что я немного ошеломлен всем этим. Мы могли бы обсудить это за обедом? — спросил Бен.
Бет, содержавшая квартиру, проследовала вперед к длинному столу из красного дерева, за которым часто собирались друзья. Бен любил развлекаться, но он не хотел принимать кого-либо сегодня вечером. Кроме Майлса, Кевина и Гевина Сеймура, все остальные друзья казались ему несколько поверхностными по сравнению с Эмери.
За обедом Эмери толково рассуждал о музыке и музыкантах, и не только о классиках (Бен знал, что он восхищался ими), но и об Арте Гарфункеле, Бесси Смит, Бобе Марлее. Эмери считал неверным навешивать ярлыки на людей, но чаще всего так оно и случалось. Работа же с Чимом пошла бы в правильном направлении. Бен слушал в тишине, признавая, что его собственная слабость была силой Эмери: у Бена были грандиозные замыслы, а у Эмери — перспектива их осуществления.
Когда принесли второе, Эмери позволил говорить Бену. Эта беседа была свободной и затрагивала многие вопросы. В последний раз он говорил так только с Эран. Вот почему отношения с Сашей, Шарлоттой или с Ким не имели будущего и оказались непродолжительными. У них не было ничего общего.
— Расскажи мне об этой девочке, которая заключила с тобой контракт, Бен. Если это не слишком болезненно, — попросил Эмери.
Бен двусмысленно улыбнулся:
— Контракт оказался недолговечным! Эран была прекрасная девочка… невинная, честная, очень трудолюбивая. Возможно, она хотела сделать больше, чем могла. Но в девятнадцать лет человек не знает своих пределов, не так ли?
— Она была честолюбива по отношению к тебе? — спросил Эмери.
— Да, подобно вам, она имела большую веру в меня и была ко мне очень благосклонна. Я думаю, что она пыталась что-то доказать. Она не была очень образованна, но намеревалась добиться большего. И добилась! Затем, как мне кажется, она оказалась под небольшим давлением, я имею в виду ее вынужденную помощь родителям, в то время как она спешила сделать карьеру. Она была хорошим организатором. Но я всегда чувствовал, что именно музыка была ее настоящей любовью. Музыка, поэзия и… я. Она хотела выйти замуж и иметь детей, — сказал Бен.
— Но ты не был готов? — спросил Эмери.
— Да. Я никогда не лгал ей об этом. Но она была просто убита, когда мы расстались. Я делал все, что мог, чтобы успокоить ее, но она так и не помирилась со мной. — Бен вздохнул.
— Не сказала тебе ни слова? — спросил Эмери.
— Ни слова. Она даже прекратила отношения с нашими общими друзьями, с моими родителями, с моей сестрой. Майлс Ирвинг предложил ей работу по моей просьбе, но она отклонила предложение, — сказал Бен.
— Понимаю. — Эмери смотрел так, как будто хотел продолжить тему, но он не сказал ничего.
— Просто был неподходящий момент. Я бы женился, но помимо этого у меня было много других дел, которые необходимо было сделать, — сказал Бен.
— Надо было сделать или хотел сделать? — уточнил Эмери.
— Надо было, — повторил Бен.
Взяв чашку кофе у Бет, Эмери закурил сигару.
— У меня тоже было много дел, когда я был в твоем возрасте. Когда же я захотел быть со своей женой, ее к тому времени, к сожалению, уже со мной не было, — сказал он.
— Мне очень жаль. Я могу узнать, что произошло? — спросил Бен.
— Позже. — Эмери встал, взял чашку с кофе, и ушел в другую комнату. Не зная, что сказать, Бен последовал за ним.
Посреди комнаты стоял рояль фирмы «Бештейн». В отличие от тех роялей, которые были скорее красивые, чем функциональные, этот был закрыт, на нем не было никаких украшений и фотографий. Бен подошел к нему.
— Мне сыграть что-нибудь? — спросил он.
Эмери сел в кресло.
— Да, пожалуйста. Все, что захочешь, — сказал он.
Бен сел и начал играть «Рапсодию» Джорджа Гершвина. Эмери прекрасно знал эту вещь. Она была написана в 1924 году, за год до его рождения. Ему была знакома история этого произведения, написанного исключительно для фортепиано. И только значительно позже некий зануда Грофе добавил партию кларнета, а затем и целого оркестра. Но Бен играл первоначальную версию. Это был ответ Бена на вопрос, который так и не решился задать Эмери. В этой игре было все: и любовь, и потери, и сладостные воспоминания.