— Всего одно турне в год. Вот и все. Три месяца на гастролях, три месяца подготовки. Остальные шесть я буду заниматься всем остальным, другими, новыми вещами, — сказал Бен.
— Тебе не нужны эти выступления! Тебе ни одного турне больше не надо! — вскричала Эран.
Бен откинулся на спинку дивана, на его лице было смешанное выражение раздражения, вызова, откровенной враждебности.
— Мне это необходимо! Я люблю это. Я не могу просто сидеть дома и сочинять. Мне надо петь, мне нужна публика. Это мой — это мой нерв! Это все, ради чего существует музыка.
— А тебе не будет достаточно быть на публике в день премьеры твоего фильма или оперы? — спросила Эран.
— Нет, это тоже замечательно, но главный кайф — это самому быть на сцене! Петь, играть, быть там! Все зависит от тебя, ты можешь заставить людей плакать или смеяться, сделать их счастливыми, подарить им вечер, который они запомнят на всю жизнь, — сказал Бен.
Эран с размаху ударила ключом по роялю и в ярости повернулась к Бену:
— Понятно. Адреналин, правда? Аплодисменты и обожание, власть и…
— Да, если хочешь. Эти люди — это кровь моя, они хотят меня, и я хочу их, — ответил Бен.
— То есть ты — наркоман, получается так? — прищурилась Эран.
Бен кивнул:
— Да. Я признаю, что это и так можно назвать. Я на игле, я наркоман, я не могу жить без этого.
— Но тебе когда-то придется это бросить! Ты сам говорил, что ты не будешь ползать по сцене, когда тебе будет восемьдесят лет, да это и не надо будет никому, — заметила Эран.
— Я знаю. Но тридцать — это слишком рано, Эран. Ты слышала, я сказал Ларри, что в сорок лет закончу выступать. К тому времени все будет закончено, я обещаю. Finito, — сказал Бен.
Эран не знала, что сказать, с какой стороны подойти. Бен не очень часто выходил из ее подчинения, но что-то в его лице подсказало ей, что в этот раз он не уступит. Он будет сражаться до последнего.
— А как же я? И что, я тоже буду все это выносить, да еще и стихи для тебя писать? — спросила она.
— Конечно, ты ведь только начала, и ты очень талантлива. Я хочу, чтобы мы вместе записывали диски, если ты не хочешь выступать на концертах. Я завишу от тебя, — признал Бен.
— Лесть тебе не поможет, — холодно сказала Эран.
— Эран, перестань. Ну, пожалуйста. Мы же команда, — сказал Бен.
— Я тоже думала, что мы команда, и поэтому я не могу поверить, что ты сообщил коллегам обо всем, не посоветовавшись со мной, — сказала Эран.
— Ладно. Прости. Но не было смысла все это рассусоливать, — вздохнул Бен.
Эран подумала еще кое о чем.
— Ну хорошо, а когда мне будет тридцать лет? Мы же хотели завести детей?
— Ну, у нас и будут дети. Я буду гораздо больше времени проводить дома, — сказал Бен.
— Дети ходят в школу… — начала Эран.
— Но только после того, как им исполнится шесть лет. Так что у нас впереди еще восемь лет, прежде чем первый из них станет для этого достаточно взрослым, — улыбнулся Бен.
Посчитав про себя, она была вынуждена признать, что Бен прав. Если она забеременеет в тридцать, то ее «первенец» родится, когда ей будет тридцать один год, а к тому времени, когда он пойдет в школу, Бену будет уже тридцать девять. Черт!
— Твоя мама будет в ужасе. И Рани. Они очень о тебе беспокоятся, — сказала Эран.
— Как будто я этого не знаю! Они звонят каждый день после того случая в Монреале. Ну, так уж получается. Я не могу сидеть дома целыми днями из-за того, что любящие меня женщины сильно беспокоятся. Я благодарен им за заботу, но я не маленький мальчик. — Бен нахмурился.
И все же иногда он выглядел маленьким мальчиком, особенно когда очень сильно чего-то хотел, как сейчас, всеми силами стараясь заполучить свое.
— О черт возьми! — беспомощно воскликнула Эран.
Рассмеявшись, Бен посмотрел на нее с надеждой:
— Это значит — да?
Сколько бы она ни пыталась, она больше не могла сопротивляться. Он так отчаянно, так страстно этого хотел! Эран безнадежно вздохнула.
— Ты сошел с ума, да и я, наверное, тоже потеряла рассудок.
Прежде чем она успела еще что-то произнести. Бен схватил ее и обнял так сильно, что она едва могла вздохнуть.
— Булочка, ты чудо! Потрясающее чудо! Я люблю тебя просто всю, до последней твоей клеточки, до последнего кусочка! Я… пойдем в кровать… Нет! Да ну ее, эту постель. Мистер «Стейнвэй» вполне сгодится.
Еще очень-очень долго Эран припоминала ему этот эпизод, не давала забыть, что он ее должник. Она не на шутку переживала из-за его безопасности… она не могла забыть тот вечер в Монреале, даже не тот момент, когда в него стреляли, а то, как Бен стоял на сцене и пел своим удивительно чистым голосом. Кровь текла по его рубашке, а люди поднимались, приветствуя его, и Эран бесконечно гордилась им. Он принадлежал сцене, она верила в это — как рыба принадлежит воде. Бен был так счастлив в такие моменты, и Эран не могла отказать ему в этом… Для него публика была как храм, где он становился самим собой, выполнял свое предназначение, все, что Бог ожидал от него. Бог так одарил Бена, да кто такая Эран, чтобы помешать ему?