Бен молился. Эран никогда прежде не видела, чтобы он это делал, никогда не знала, что на самом деле значит для него быть индусом, кроме того, что он был пацифистом, отрицал жестокость и конфликты всех мастей. Несмотря на свой горячий нрав, Бен никогда никого не обидел и не причинил никому боли.
О чем он молился, какому богу? Наверное, Шиве, как вчера Тхан молился Будде, а Молли — Иисусу. Вряд ли Эран поверила бы в это, если бы не увидела Бена на коленях поклоняющимся своему «фальшивому богу». Для Эран действия монахов были скорее культурным ритуалом, но она почувствовала себя вовлеченной в общее действо и в молчании преклонила колени, как и все, до окончания церемонии. Потом все поднялись, и Эран немного занервничала, когда они обернулись и увидели ее, иностранку, попавшую в их храм без приглашения. Ей надо уйти?
Но монахи улыбались, их глаза за стеклами круглых очков казались удивительно дружелюбными. И все же Эран обмерла, когда один из самых старших среди них сделал им знак рукой.
— Чего они хотят? Чтобы я вышла? — прошептала она.
— Нет, я думаю, они просто хотят поговорить с нами. Пойдем, — сказал Бен.
Эран последовала за ним к тому монаху, который поманил их, а остальные медленно просочились через дверь, приветливо кивая на прощание, сложив на груди руки в широких рукавах. Тот, который подозвал их, приветствовал путников по-английски, поинтересовался, откуда они. Не хотели бы они осмотреть храм?
О да, с удовольствием! Монах устроил им экскурсию, обращая внимание на всевозможные детали, на вещи, которые они бы сами и не заметили, объяснял их значение, рассказал старинную легенду. Монах был очень общительный, раньше он был крестьянином и много знал об особенностях местного земледелия.
Он рассказывал так интересно, что Эран даже пожалела, что у них не было с собой магнитофона, чтобы записать его слова. Она была уверена, что запомнит этот день навсегда, и если даже упустит какие-то подробности, никогда не сотрется в ее памяти это молодое и одновременно старое лицо человека, которому можно было дать от сорока до шестидесяти лет. Не важно, каков был его физический возраст, — его дух был молод и подвижен, его интеллект поражал, его отдельные философские умозаключения давали пищу для раздумий. И она, и Бен чувствовали огромную радость, что встретились с ним, что оказались в этом намоленном месте.
Затем монах, проведя целый час в их обществе, удалился, отметая благодарности и желая им приятно провести время в Варанаси. Они уселись на краю колонны и посмотрели друг на друга:
— Слушай, ну это просто потрясающе! — воскликнула Эран.
— Да… И это случилось в такой день, сегодня, в эту минуту, — вымолвил Бен.
— Почему? Что такого особенного в сегодняшнем дне? Это день какого-то святого? — удивилась Эран.
— Да… в некотором роде, — сказал Бен.
— Что ты имеешь в виду? — спросила Эран.
— Я… дело в том… есть нечто, о чем я хотел бы тебя попросить. Нечто, о чем я давно уже думаю, о чем мне давно надо было тебя спросить, — сказал Бен.
Он взял Эран за руки и так серьезно взглянул в глаза, что ей стало не по себе: его поведение не очень отличалось от того ужасного дня на Крите, когда он сказал, что больше не может быть вместе с ней.
А что он скажет сейчас? Или она ошибалась, чувствуя, что их отношения стали прочные, как никогда? Но не могла же она так ошибиться, никто бы не смог там безумно притворяться. Эран почувствовала легкую слабость.
— О чем ты хочешь спросить? — прошептала она.
— Ты выйдешь за меня замуж? — спросил Бен.
— З-замуж? — Эран широко раскрыла глаза.
— Да. Здесь, сейчас, — повторил Бен.
Бен знал — ему не надо говорить, что он любит ее. Его глаза сказали ей это.
— Бен, ты серьезно? — переспросила она.
— Да, — кивнул он.