— Вот как в Америке, например! — говорил секретарь, затягиваясь душистым дымком. — Но мы, русские, тяжеловаты на подъем! Средние классы стремятся на государственную службу, предпочитая жалованье иным доходам. А штаты везде раздуты, всюду формализм, путаница. Еще господин Щедрин писал: «В России одни чиновники, всюду чиновники, все чиновники!» А воз и поныне там!
Конечно, Василий Михайлович сразу догадался, что за откровенностью кроется тонкий расчет на то, что все услышанное будет им пересказываться и распространяться, расчет на его дружелюбный и компанейский характер. Но кто же что делает без расчета в наше расчетливое время? Если чужой расчет тебе лично вреда не приносит, а одно лишь удовольствие, на что тут сетовать?
— Вся беда в том, что народ русский наш невероятно консервативен! — с достоинством согласился Василий Михайлович.
— Ну конечно же!
— Взять хотя бы кинематограф… Европа уже десять лет занимается этим промыслом. Какого совершенства достигла, какие деньги наживают! А мы только-только начинаем… Поверите, я мозоли на языке натер, уговаривая наших скопидомов: займитесь! Вот оно, золото, лежит на виду! Не хотят рисковать!
— Государь, скажу вам по секрету, неодобрительно относится к кинематографу!.. Он даже так выразился однажды, что если, мол, в России вводить кинематограф, то надо прежде удвоить полицию. В каждом зало сажать городового…
— Го-су-да-арь? Да что вы говорите?
— Так мне сказывали, не знаю, правда ли… От Петра Аркадьевича я никогда ничего подобного не слышал. Скорее, напротив, он недавно сказал, что кинематограф может принести очень большую пользу русскому обществу… Но, простите, Василий Михайлович, как ни приятна мне ваша компания…
Столыпин к съемке отнесся по-деловому. Раз уж согласился позировать перед аппаратом, то счел, видимо, долгом посвятить этому делу и время, и внимание. При одном из проходов его в аппарате запуталась пленка. Дранков, смущенно лепеча, извинился и попросил пройти еще раз. Столыпин, ни слова не говоря, вернулся и прошел снова. И всякий раз после этого спрашивал: не надо ли повторить, умилив этим Дранкова до слез.
— Подумать только: он меня спрашивает, не надо ли вам повторить? — говорил Дранков брату и Василию Михайловичу. — При таком высоком положении и такая простота в обращении! «Не надо ли повторить?»!
За обедом Столыпин много шутил, рассказывал смешное про закулисные интриги кадетов в Думе. А Дранков, установя аппарат, время от времени крутил ручку, снимал. Василий Михайлович морщился: ах, не то снимает, не тогда…
— Они решили себя переименовать. И теперь будут называться «Партией народной свободы», — посмеиваясь, говорил Столыпин. — Я знаю положительно, что они наверху у себя так решили. Что этим хотят сказать — непонятно… Их, видимо, слово «кадет» смущает.
— От этого слова им уже не избавиться, как бы они себя ни называли… — сказал Сазонов.
Брат Столыпина Алексей Аркадьевич обратился к нему с вопросом:
— Прости, пожалуйста, Петр, незадолго до роспуска Думы стали вдруг циркулировать слухи, что ты будто собираешься сформировать кадетский кабинет… Я понимаю, что это чепуха…
— Совершеннейшая!
— Но кто же распускал эти слухи?
— Да сами же они распускали! Милюков пришел к Коковцеву на прием и, хотя никто его об этом не спрашивал, положил ему на стол список: вот, мол, мы предлагаем в качестве министров нового правительства. Коковцев из любопытства согласился мне показать. Вот и все! А они уже на следующий день в кулуарах черт знает что наговорили.
— Наглецы!.. — сказал Алексей Аркадьевич.
— А как они себя охраняют, эти господа! — посмеиваясь, продолжал Столыпин. — Мы как-то послали курьера с письмом к Милюкову. Приходит тот — милейший, смирнейший человек, я его знаю, — на квартиру Милюкова: батюшки!
— Снимайте же! — шепнул Василий Михайлович Дранкову.
— В передней встречают его люди, вооруженные револьверами, курьер с перепугу взывает: «Господин Милюков! Господин Милюков! Я к вам с миром!» Ха-ха-ха!
— Ха-ха-ха! — рассмеялись за столом.
Вскоре после обеда на дачу неожиданно приехал товарищ министра внутренних дел Макаров. Секретарь был неприятно удивлен: об этом приезде заранее условлено не было. Столыпин тоже удивился, но не столь очевидно. Попросил ненадолго отложить съемку и прошел с Макаровым в парк.