Отсутствие затянулось. Дранков нервничал. И обед длился дольше, чем предполагалось, и расчет по солнцу оказался неверен. Тень уже подбиралась к парничкам с дынями. Дранков обратился к секретарю, но тот, сделав строгие глаза, возразил: как можно? Государственное дело, господа! Не могу-с! Вот разве вы, Василий Михайлович, попробуете!
— Удобно ли?
— Отчего же нет? Вы — человек, как прежде говаривали, партикулярный, вам все удобно…
Василий Михайлович направился в парк не без удовольствия. Его снедало любопытство: о чем толкует Столыпин со своим ближайшим помощником?
— Так что передайте им, чтобы исполнение приговоров ни в коем случае не откладывали! Промедление в этом вопросе создает ощущение слабости правительства. А этого допускать ни в коем случае нельзя. Мы для того и ввели полевые суды, чтобы они действовали без промедления. Нельзя ли как-нибудь повлиять на Рыльке, чтобы он не дрожал? Он медлит и тянет, а у публики складывается впечатление, что мы колеблемся… — говорил Столыпин, стоя спиной к подошедшему Крылову.
— Петр Аркадьевич… — сказал Макаров.
Столыпин обернулся.
— А! — сказал он. — Я вас задерживаю, господа?
Крылов ждал этого вопроса.
— Ни в коем случае, ваше высокопревосходительство! — почтительно сказал он. — Мы только хотели бы попросить, ежели вы, подобно Иисусу Навину, можете остановить солнце, то для этого сейчас самое время!
Столыпин усмехнулся:
— А так как я не Иисус Навин и солнце остановить не в моих силах, я должен идти?.. Не так ли?
Крылов почтительно поклонился.
Они быстро пошли по мягко похрустывающему гравию дорожки, обсаженной цветущей таволгой. Василий Михайлович шел сзади, навострив ушки.
— Я так и передам Рыльке: ваше мнение — никакого смягчения не будет!
— Смягчения не будет, а ожидание и колебания недопустимы! Мы исполнены решимости противостоять революции! И общество должно понимать это. А Рыльке хочет быть, подобно червонцу, любезен всем! Если он столь уж мягкосерд, зачем пошел в окружные военные прокуроры? Я поговорю о нем с государем непременно! Вам не кажется, что он просто-напросто кадет?
— Во всяком случае явно кадетского толка, Петр Аркадьевич!
— Кадет, кадет! А Поливанов не мог бы на него повлиять в смысле твердости? Скажите от меня Поливанову: пусть поговорит с ним серьезно! Преступники должны трепетать при слове «военно-полевой суд»! А ежели мы будем одной рукой подписывать приговор, а другой помилование, хороши мы будем! Нет, Рыльке — кадет! Это их тактика! И вашим, и нашим! Я скажу государю. Непременно!
Дранков был в восхищении от храбрости своего нового сотрудника. Улучая моменты, разводил руками и закатывал кверху глаза, показывая, как он потрясен.
«А-а! Оценил! — самодовольно думал Василий Михайлович, покручивая усы. — Погоди! Ты у меня еще не то запоешь!..»
Столыпин, подвязав фартук, терпеливо выдирал сорняки и рыхлил палочкой землю в парниках, пока тень не закрыла это место.
Возвращались на закате усталые и счастливые. Бледная луна уже взошла над лесом, а солнце все еще плыло над горизонтом. В заливе плескали веслами лодки, слышались то смех, то пение под гитару, из открытых дверей придорожных кабаков вырывались пьяные вопли сквозь громкую музыку. Столица погрузилась в мир волшебных белых ночей, зовущих к любви и хмелю, к доступности недоступного, к восхитительным падениям и ненужным победам…
Остановя пролетки, зашли в американский бар с цинковой стойкой пропустить рюмочку за удачный денек и в результате наклюкались, сидя на высоких стульях, обнимаясь и объясняясь друг другу в любви. Когда вышли, солнце уже зашло. На половине неба разливалась заря, а луна золотилась, как ломтик лимона на дне бокала.
— Черт возьми! — кричал пьяный Дранков. — Черт меня побери, если я не стану русским Патэ! Вот увидите! Василий Михайлович! Ты сомневаешься, что я это сделаю?
— Ничего я не сомневаюсь! — орал в ответ Крылов — Я тебе помогу! Пара пустяков! Патэ! Па-аду-ма-ешь!
Он задремал в пролетке, храпя во всю ивановскую. Разбудил его холодок. Он отер мокрые губы, вздохнул, надувая щеки, и в прояснившемся сознании, уже свободном от хмеля, вспомнился разговор Столыпина, подслушанный в парке. Это ведь именно в такие предутренние часы свершается… Кого-то ведут или влекут пустым мощеным двором, заталкивают в карету с решетками, везут куда-то, где угрюмый палач, дыша водкой и луком, наденет поверх осужденного черный мешок…
— Вот сейчас, именно сию минуту, вот сейчас… — повторил себе Крылов, пытаясь почувствовать то жуткое, леденящее душу, что должно происходить сейчас где-то. Но чувство приходило самое заурядное: горько и неприятно было во рту, хотелось пить, слегка пошумливало в ушах…