Даже здесь, на стройке, работы на всех желающих недоставало, и хотя мускулистого Володю предпочитали при отборе на работу другим, слабым или старым, случалось, что и он порой оставался за веревкой. Тогда в ожидании вечерней смены он не возвращался в Женеву, где ему, в сущности, делать было нечего, а покупал в лавочке хлеба и колбасы, уходил подальше в горы, где речка бурлила во всей своей первозданной красоте, а берега не были изуродованы и изгажены строительными работами. Там он бродил или спал, накрывшись газетой от солнца, или сидел над гремящим потоком и думал, думал…
Находясь в России, он мало думал о будущем, к которому должны привести усилия тех борцов, в рядах которых он себя почитал. Оно было отдалено и закрыто могущественной стеной самодержавия, прочно державшейся, несмотря на все волнения и бунты последних двух лет. Это будущее было ему желанно, но виделось смутно, рисовалось лишь в самых общих чертах, как некое царство правды — прежде всего правды! Правды и справедливости, которых в этой жизни было так мало, что дышать было нечем. Он рвался к нему, как задыхающийся рвется к воздуху, не очень-то задумываясь над тем, что этот воздух собой представляет. Но теперь, оказавшись в сравнительной безопасности и вынужденный, как он с досадой себе говорил, сидеть сложа руки, он все чаще обращался к этому самому царству свободы, истины и разума, пытался нарисовать себе живую картину этого светлого будущего, но воображение вместо того создавало некие идиллии, в которых патриархальный деревенский быт древней Руси смешивался с фантастическими и скучными утопиями «Библиотеки для чтения», которую он в свое время отринул в числе других бесполезных занятий…
Идеал, к которому он стремился, оказывался в воображении пресен. Справедливость, за которую не надо бороться, была лишена привлекательности. За что же и с чем надо было бороться в мире будущего? Какое-то время, думал он, придется подавлять сопротивление прошлого, семена зла и неправды еще долго будут восходить, скрываться, таиться, пытаться вновь и вновь овладеть миром, но затем?.. Представим на минутку, что с ними кончено. Что дальше? Жизнь без борьбы? Прозябание без страстей? Куда ж тогда вообще идет человечество и зачем?
Он сознавал, что заходит в тупик, потому что пытается постичь то, что, по-видимому, непостижимо по самой природе своей. Человечество не может удержать в памяти более двух-трех тысяч лет и не может далеко заглянуть в будущее. Повсюду, где можно видеть, идет непрерывная, жестокая, непрекращающаяся борьба. Битва жизни, в которой бывают передышки, но ни конца ни начала не видать…
«Биться до конца и не забивать голову, что да как будет потом! — сказал себе он, закрываясь газетой от крупных капель нежданно налетевшего дождика. — Об этом заботиться тем, кто будет потом! Что они будут считать справедливым, против чего будут бороться, про то решать им, не тебе! Тебе — биться за то, что ты теперь считаешь справедливым и правильным, и биться там, где стоишь!»
Капли дождя по газете стучали как камушки, когда он бежал укрыться под криволапым деревцем, густо покрытым мелкими розовыми цветочками, отчего все деревце казалось окутанным сияющей дымкой.
В этот день, накануне Первого мая (семнадцатого апреля по старому стилю), в далеком Петербурге, в Таврическом дворце, дебаты в Государственной Думе закончились великолепной дракой. Депутата Максютова так гвозданули, что в кровь разбили ему многоумную либеральную голову. Русские газеты об этом писать не смели, зато поместили фотографию: врачи оказывают депутату первую помощь. Имеющий голову да поймет, в чем тут дело. Обыватели хихикали: ай-ай, как не совестно! А Столыпин, давно точивший зубы на эту Думу, мотал это все на ус и стороной просил передать затеявшему этот скандал Пуришкевичу, что правительство ему благодарно до чрезвычайности…
Володя же в этот день работы на стройке не получил, вернулся на пристань и там коротал время.
Вечером ожидали прибытия барж. Срочная разгрузка, большая плата, как сказал ему высоченный лохматый серб, тоже анархист в изгнании, приговоренный на родине к двум расстрелам и к повешенью. Он уже третий год околачивался здесь, в Женеве, всегда угадывал, где лучше подработать, и вокруг него, как вокруг вожака, сама собой сбивалась разноязычная, но лихая и умелая ватажка.