Разгрузка Володе нравилась. В Самаре на пристани он часто присоединялся к крючникам, ища среди них единомышленников, и быстро усвоил их нехитрые, но ловкие приемы, которые, в свою очередь, тут, в Швейцарии, оказались в новинку, но пришлись по душе люмпенам…
Дождик постучал по газете, видно, недаром. Часам к пяти дня ветер переменился. С гор понесло низкие темные тучи. Засверкало, загромыхало. И, как это часто бывает весной, погода переменилась враз — с тепла на пронзительный холод. По палубам подходивших барж дробно стучала ледяная крупа. Беда хозяевам, а рабочим — раздолье! «Поглядим теперь, кто у кого будет пить кровь!» — весело сказал серб, хлопая огромными стынущими ладонями. И был прав! Сразу же объявили, что за работу платят вдвое, к ночи стали платить втрое, а к утру вчетверо против обычного.
Настала та золотая ночь, которую неделями ждет портовая ватажка во всех гаванях мира. Но и убивались на этом деле до полусмерти. До последнего выдержали немногие: кроме серба, три брата-итальянца — люди огромной силищи, могучего сложения француз-глухонемой и Володя, не уступивший басурманам.
Вернулся он в девятом часу, когда уже полностью рассеялся ночной кошмар и над городом разливалось такое сияющее солнце, какое бывает только в Швейцарии в ее лазурные, теплые дни. И вот поди ж ты: все тело томилось усталостью, а сна нет. Хоть возвращайся снова! Володя знал это обманчивое состояние: до постели, до подушки, а там природа свое возьмет!..
Но до подушки надо еще добраться!
В комнате Стрехина слышался говор — чей-то молодой звонкий смех, кашель и «бу-бу-бу» старика. Володя тихонько снял башмаки у порога, вошел, стараясь не скрипеть дверью. Пусть их себе говорят, смеются, спорят, а он будет спать. Он этот сон заслужил! Но, стаскивая сырую, тесноватую в рукавах тужурку, нечаянно задел шаткий столик, на котором лежала книжка Каутского. Стрехин вырвал у него обещание, что он будет ежедневно читать из нее хоть по нескольку страниц. Столик грохнулся, обветшалая от многих рук книжка разъехалась веером по полу. Володя бросился собирать ее поскорее. За стенкой наступила тишина, потом послышались тяжелые шаги Стрехина.
— А-а! — воскликнул он, заглядывая. Глаза его блестели. На лице блуждало лукавое выражение. — А-а! — повторил он. — Вот где вы! А ну-ка пожалуйте сюда!
— Ох, Григорий Афанасьевич, я…
— Нечего, сударь, прятаться! Извольте пожаловать, раз говорят! И не вздыхайте! Не вздыхайте, нечего, раз я вам говорю.
Володя снял волглое, надел сухое и прошел в соседнюю комнату. Перед столиком, заваленным лексиконами и рукописями, на венском стуле сидела, заложив ногу на ногу, молодая женщина в джерси и высоких шнурованных ботинках.
— Ну вот и преотлично! — говорил Стрехин, сдерживая кашель. — Это вот и есть самый товарищ Андрей! Гуляка он у нас, знаете, шастает где-то по ночам, шастает! — Стрехин тяжко, гулко закашлялся и замахал молодым людям: не обращайте, мол, на меня внимания, знакомьтесь, знакомьтесь!
Женщина протянула руку и улыбнулась, открывая широко расставленные зубы. Из-за них лицо ее с первого взгляда показалось ему отталкивающе некрасивым. Вот только глаза — большие, светло-серые, почти белесые в ореоле густых темных ресниц, глядевшие внимательно и настороженно, привлекли внимание и вызвали смутное беспокойство.
— Здравствуйте, товарищ Андрей! — сказала она хрипловатым, но приятным голосом.
— Здравствуйте…
— Таня меня звать.
— Очень приятно…
— Слушайте! Как вам не совестно!
Володя с недоумением поднял брови.
— Ну честное слово! Что за глупость! Вы в самом деле анархист-коммунист? Ну неужели вы не понимаете, что все это плюсквамперфект — давным-давным-давно прошедшее! Вся эта чепуха уже никем из нормальных людей всерьез не принимается!
— А кто нормален-то? — огрызнулся он.
— А вот мы хотя бы — эсдеки! — с вызовом сказала она. — За нами массы-то идут, за нами! А не за вами!
«Ишь ты, петушок в юбке!» — насмешливо подумал он и возразил:
— А за царем-то еще больше идет!
— Дай срок!
— И мы говорим: дай срок! — возразил Володя. — И охранка говорит: дай срок, всех перевешаем! А вешают, между прочим, нас, а не вас!
— Погоди, погоди малость! — перебил его отдышавшийся Стрехин. — Дай, братец, угнаться за тобой! Ты знаешь ли, с кем говоришь?
— Где им знать? Они же народ самовлюбленный: мы, ах мы! Герои, жертвы!.. — насмешливо сказала Таня.