— Это, мой дружище, Таня Макарьева, та самая севастопольская знаменитая Юшка, которая всему свету известна!
— Что всему свету — это ничего бы, а вот то, что жандармам известна от кончиков волос до кончиков ногтей, это куда хуже! — сказала Юшка несколько кокетливым тоном.
Володя слышал про Юшку, кто про нее не слыхал! Про ее знаменитые побеги из крепости, из-под конвоя, однажды даже из жандармского управления, из-под самого носа охраны, слышал и про то, что севастопольский палач адмирал Чухнин клялся, если схватит, повесить ее тут же на месте, без суда и следствия. Клялся-то клялся, да не схватил же! Вот она на свободе, в Швейцарии, веселая, как девчонка. Его удивила несколько ее молодость, но, приглядясь, увидел он под глазами и на тонкой шее, на которую мылил веревку бешеный адмирал, следы прожитых лет. Ей было уже за тридцать! И странное дело: и торчащие зубы, и небрежно слепленное личико ее, так и не сумевшее будто бы обрести взрослую определенность, оставшееся полудетским, потеряли свою первоначальную непривлекательность, а лицо ее не то чтобы похорошело в его глазах, но стало вдруг симпатичным некрасивым лицом…
— Вот какие у нас тут Василисы Прекрасные водятся! — говорил Стрехин, часто дыша и отирая платком лоб. — Закатилась ко мне и требует: пошли в горы да пошли в горы!
— Да ведь погода-то какая после грозы! Вы посмотрите!
Но Стрехин покачал головой:
— Мне, милушка, и погода не в подъем. Так разломило, раскололо… Ночью, во время грозы, думал — подохну, право слово! Нет, куда мне в горы, до бульвара-то не добреду. Лягу, полежу, оклемаюсь маленько… А вот вы его, его берите за шиворот!.. Берите и тащите!
— Пошли? — спросила она.
— Ох, я ведь тоже ночь не спал…
— Берите и тащите! — сказал Стрехин. — Вы не глядите, что он анархист! Он паренек обоюдный!
— Так кто же за обоюдность, если не анархисты? — весело возразил Володя.
— Знаете что? Вы на альпийских лугах выспитесь! — сказала Юшка решительно. — Там сейчас так хорошо! Тишина, солнышко!.. Вы будете спать, а я цветов нарву, Григорию Афанасьевичу принесем!
На краю города они отдали крошечному, как гномик, сапожнику свою обувь. Гномик помял ее, погнул и, сочтя прочной, вбил в подметки по нескольку шипов. Десяток шипов на запас он завернул в тряпочку и отдал им, взяв за все сущие пустяки. Володя на первом же каменном склоне понял, как мало взяли с него. Они бы просто пропали тут без шипов. Мелкая густая травка, прикрывающая склоны, полировала подметки.
Горы оказались ближе, чем казалось. Он первый раз по-настоящему был в горах и дивился той легкости, с которой одолевал склоны, казавшиеся издали неприступными. Маршрут, выбранный Юшкой, был, впрочем, не из трудных. Несколько раз приходилось идти по узкому карнизу над довольно глубокими расщелинами, но карниз был достаточно широк, а неровности отвесной скалы, к которой прижимались идущие, позволяли держаться за них крепко.
Одолев перевал, они стали спускаться по удивительно красивому откосу, сплошь заросшему кустами цветущего рододендрона. За раскинувшейся внизу долиной начинался новый подъем — торжественная и суровая горная гряда, частью поросшая лесом, частью сложенная из нагих скал. Облака проползали по ней, оставляя в расщелинах белые клочья. Володе вдруг вспомнилась буря, которую давно, почти младенцем, пережил он на Волге. Грозный размах ее навсегда запечатлелся в памяти. Ветер зачерпнул воду из Волги и расплескал ее по земле на многие версты, речные барки летели, как корабли-самолеты в сказках; перегоняя их, летели со скрежетом сорванные жестяные крыши, заборы будки, сарайчики…
Нянька, успевшая с ним укрыться в какой-то яме, верезжала жалобно:
— Конец света! Конец света! Ой, матушки!
Володе пришла в голову мысль о том, что все эти застывшие скалы и обрывы, весь торжественный покой этот, в сущности, тоже буря, только происходящая в другом, более медленном времени, мгновение которого длится, может быть, миллионы лет. И две человеческие букашки совсем не беспокоятся о том, что ползут по гребню этого урагана…
«Черт меня побери! — мысленно выбранился он. — Какая дрянь лезет в голову! Это от безделья, будь оно проклято! И чего меня потащило? Тоже нашел занятие!»
Спускаясь, они вышли на тропу и пошли по ней, следуя за неведомыми людьми, проходившими здесь куда-то. Идти стало проще, и они уже не обменивались случайными репликами, а разговорились наконец. Заврагин рассказал Юшке про свой побег из тюрьмы, про дорогу сюда.
Юшка, гоня носком ботинка камушек, засмеялась.
— Узнаю родимую Русь!.. — сказала она сквозь смех. — Это удивительно: какая всюду беспечность! Меня, знаешь, товарищ Андрей, что поражает? Почему так мало, так редко наши бегут! В сущности, ведь удрать всегда можно! Не из тюрьмы, так с этапа, из-под конвоя… Солдат жалко, их в арестантские роты ссылают за побег… Но если вдуматься — что их жалеть, дураков?