Заврагину и в голову не приходило жалеть конвойных. Он фыркнул. Юшка стала рассказывать про конвойного, из-под носа которого она удрала. Это был ее первый побег. Парня судили военным судом, приговорили на каторгу, а он там сделался революционером.
— В прошлом году в Севастополе смотрю: один дружинник на меня Что-то уж вольно поглядывает, даже подмигивает. А я, знаешь ли, не люблю фамильярности такого рода, рассердилась. А он еще пальцем меня в бок тычет: больно! Не узнаешь, спрашивает? Вроде и впрямь вижу — рожа знакомая, но где?.. Когда?.. Ничего не пойму. Ну, он рассказал, напомнил… Эсером стал! — с сожалением добавила она.
— Какая разница! — лениво возразил Заврагин.
— Ну-у, разница-то огромная! Ты еще маленький, душенька, поэтому тебе не понять… А я — тертый калач! Что ты смеешься? Недоумок ты романтический!
Володя удивился на «недоумка», но внутреннее чутье подсказало ему, что обижаться, пожалуй, глупо.
— Я тому смеюсь, что все хотят друг друга учить, а это и правда смешно! — сказал он. — У меня такое чувство, будто в наше время родилось слишком много учителей по призванию… ну, а школ-то маловато, не хватает мест…
— А учить хочется?
— Ну да! Еще как! Вот и учат, поучают друг друга: как надо жить, что читать, за кем следовать?
— А твой идеал — батюшка вольный ветер?
— Чем ветер плох?
— В голове чем плох?
— А хотя бы и в голове? Голова — это парус, а ветер — воля.
Во взгляде, который она бросила на него при этих словах, он уловил нежность, невольно смутился и почувствовал, что краснеет.
Она заметила это, опустила глаза, отвела в сторону.
Шли молча. Потом сказала:
— Знаешь, среди нашего брата революционера попадаются люди недалекие и глупенькие… и всякие! Но среди всех этих заблудших душ есть одна, что ли, группа или категория людей, которых не любить невозможно. Это — романтики!
Он не ответил, они снова долго шли молча, потом она сказала:
— А может быть, без романтизма, без романтики и революции бы не было!.. Я, знаешь ли, сама романтична до ужаса, хотя товарищи иногда упрекают в рационалистичности… У меня это как-то соединяется, и потому везет всегда, что я хорошо все наперед рассчитаю, а потом — раз! И сделано!
Это хвастовство делало ее похожей на девчонку. Левашов вдруг перестал ощущать разницу лет, которая с самого начала затрудняла ему разговор, заставляя держаться настороже.
— Ты в какой фракции? С большевиками? — спросил он, сам не замечая, как естественно перешел на «ты».
Вопрос был сложный. Юшка не сразу на него ответила:
— А чего ты спросил? Ты знаешь ли разницу?
Он пожал плечами.
— Я лично никакой разницы не вижу, но для вас это, говорят, существенно…
Тропа круто свернула вдоль долины, и они, оставив ее, стали снова карабкаться по довольно крутому склону, цепляясь за ветки кустов, выросших в расщелинах голых скал и потому обладавших свирепым и агрессивным норовом. Какая-то колючка, зацепясь, располосовала ему пиджак. Он заметил это, только когда они сделали первый привал на пути к гребню, расположась в тени высокой скалы, мокрой от сбегающих капель воды. Эти капли, казалось, непрерывно проступали сквозь невидимые поры и скатывались вниз в маленький водоем у подножия. Из водоема сочилась тоненькая струйка, почти невидимая, если б не красный налет ее ложа.
— Так вот он, знаменитый плачущий камень! — воскликнула она и провела рукой по скале. Ладонь стала мокрой. — Я о нем столько слышала, а первый раз вижу… Отчего это, откуда в камне вода, как ты думаешь? — спросила она, присаживаясь на гладкий, длинный, как горб прячущегося под землей чудовища, камень.
— Не знаю…
— И я не знаю. А наверное, есть объяснение?
Он усмехнулся:
— Всему есть объяснение! Я ведь уже говорил тебе, слишком много развелось любителей объяснять! И все-то знают, все-то им известно!..
— Да как же не объяснять, миленький? — возразила она также с усмешкой. — Без объяснений не получается!
— А с объяснением получается? — весело спросил он и сел рядом с нею.
— Ну… — протянула она, поведя плечами. — Когда удается объяснить, тогда все как по нотам идет, но — вот не всегда удается!
Он подумал немного и сказал:
— В объяснении, какое оно ни будь, всегда есть обман. Всегда кажется, что объясняющий знает много больше, чем говорит, а на деле он, конечно, не знает и не видит.