— Как-то ты все наоборот понимаешь! — воскликнула Юшка, смеясь и любуясь им. — По-твоему, разногласия должны в конце проявляться, а они, наоборот, — всегда вначале! Относительно конечных целей мы легко, в общем, можем согласиться, идеалы-то у нас у всех общие, а вот в том, куда сейчас идти, как сейчас, сию минуту действовать, — тут-то мы и расходимся…
— На радость реакции!
— Ну-у, не знаю, миленький, так ли уж это. Будущее — что лабиринт! Выбрал не ту дорогу, и пожалуйте — в тупике! В политике, в серьезной политике, разумеется, не в игре, самое главное — куда делать следующий шаг! Вот здесь мы разделяемся! А конечные цели… О них спору нету! — Она повернула лицо к солнцу, зажмурилась.
— Ближняя цель, первый шаг, это — свержение самодержавия?
Она с закрытыми глазами отозвалась:
— Нет, это — далеко! Ближняя — это как быть сегодня! — Она снова повернулась к нему. От солнца, должно быть, зрачки ее исчезли в светло-серых кругах радужных оболочек, глаза казались слепыми.
— А как быть сегодня?
— Вопрос! — серьезно сказала она. — Самый-самый вопрос вопросов! Я все эти годы была с большевиками, а теперь вот все больше задумываюсь, что Мартов, наверное, прав! Ленин, пожалуй, ошибается… Я со многими говорила, много видала, знаю: был момент, когда он был прав, а теперь — нет. Нет, нет, нет! — повторила она, будто убеждая себя. — Мартов лучше понимает обстановку!
Володя хмыкнул и пожал плечами. Для него это было — лес, темный, дремучий.
— Сейчас обстановка такая, что действительно можно что-то сделать, вырвать для рабочих! Если в результате всего рабочие получат реальные преимущества, они поймут цену борьбы, осознают пользу борьбы! Нельзя сейчас ставить вопрос так остро: или все, или ничего!.. А Ленин именно так ставит вопрос… А горячность, упрямство… Это многих от него оттолкнет… После драки, знаешь, кулаками не машут…
— А почему после драки? — возразил Левашов. — Драка-то еще и не начиналась!
Она опять рассмеялась:
— Это твоя драка не начиналась, маленький ты мой! — сказала она и взъерошила ему волосы. Он невольно отпрянул. — Все кончено, дружочек! — продолжала она с грустью. — Народ осматривается сейчас: чего нет, что есть, что достигнуто, потеряно… Надоть погодить — говорят. Погодим, будет амнистия, другая, отменят смертные казни, вернемся, начнем свои разговоры разговаривать уже в открытую, как в Германии, как тут, в Швейцарии… Что ты, славненький, морщишься? Нам бы хоть из дикости вырваться, из азиатчины этой выбраться, из самодержавия! Нельзя одной жизнью прожить всю историю человечества! От рабства до полной свободы!.. Каждое поколение имеет свою долю. Наше — вспашет, а боронить и сеять будут другие. А когда взойдет, когда созреет… Ты не согласен?
— Нет… Почему же? — ответил он, преграждая былинкой дорогу медлительному жуку. — Только пашете вы худо — вот беда в чем. Перепахивать придется за вами…
— Ну, это как сказать… — возразила она и поглядела на источник под скалой. — А вот кру́жки-то мы не взяли! Эх, мы!
— А ты так! — предложил он и, склонясь, стал пить, хватая губами воду, обжигающую холодом зубы.
Она тоже склонилась, положа руку ему на плечо, и стала пить рядом с ним, шумно прихлебывая.
Часть вторая
ПАРА ПУСТЯКОВ
Егорушка-коновал
Кошке лапки подковал…
1
Заврагин не знал женщин. Влюблен никогда не был, а сойтись с продажной или просто очень доступной женщиной не приходило в голову. Да и приди такая мысль, с отвращением отринул бы ее, сочтя чудовищной. Половое неведение не тяготило его, как тяготит оно многих юношей его возраста, главным образом потому, что вот уже три года он жил в состоянии непрерывного волнения. Риск заполнял все его существо. С риском засыпал, просыпался, с риском шел по улице, встречался с людьми, ел, пил, ездил, ходил, и этот риск не оставлял в его душе места для волнений иного рода.
Безопасность навалилась на него в Швейцарии, как снежная лавина на незадачливого путника. Он жил, спорил, думал, работал и ощущал в то же время, как все его мысли и движения сковывает холодное и вязкое отвращение к жизни. Как будто вместе с риском ушло и то, что делает жизнь интересной. Ушло волнение; заполняя пустоту, вползало отчаяние, а бороться с отчаянием он еще не умел. И даже не догадывался, что борьба с отчаянием — самая трудная борьба, которая заповедана сынам человеческим.