Теперь он снова испытал волнение, но это волнение смущало его. Ему было одновременно и радостно и мучительно стыдно. Стыдно было потому, что очень уж хорошо. Вот если бы сейчас, вернувшись, сесть на поезд и ехать в Россию — к бомбам и револьверам, к тайным сходам, к побегам, к угрюмому тому кирпичному сараю с железной дверью, — унося с собой это новое, было бы не стыдно! Было бы хорошо и прекрасно, честно и свято! А здесь, в сытой, благополучной Швейцарии, в сонном царстве молочных рек и кисельных берегов, ужасно стыдно было радоваться.
Промозглым рассветом два года назад Володя, еще гимназист последнего класса, перевозил скрывающегося от полицейских ищеек Проклова через Волгу в степные туманы, и тот, помнится, сказал ему, задумчиво касаясь рукой воды:
— В сущности, паренек, жизнь есть длинное умирание. Родившись, начинаем тут же помаленечку умирать… Одни умирают быстрее, другие медленнее. А какая, собственно, разница?
Мысль эту Володя тогда с удивлением и восторгом принял и с той поры все мерил под нее. Жизнь раскрывалась ему увлекательной и яркой игрой со смертью. Одолеть смерть, обмануть смерть, ускользнуть от нее и снова подойти к ней, дразня и вызывая на состязание, — такой была настоящая жизнь. Но теперь Володя думал, что в рассуждениях Проклова, пожалуй, было и еще нечто. Жизнь вполне могла обернуться томительным ожиданием, хождением по скучной, длинной, однообразной дороге.
За каким чертом понесло его в Швейцарию?
Ах, надо было остаться, остаться! Бежать куда-нибудь в заволжскую глушь, в леса, на разбойничьи тропы, громить полицейские участки, разбивать кассы, денежные вагоны, отбивать арестантов на этапах…
А теперь вот — отвратительно спокойное, гладкое синее небо!
Закрыл глаза, чтобы не видеть. Он лежал на спине, в мягкой густой траве, покрывающей плоскую вершину. Они столько раз поднимались и спускались по склонам, что, непривычный к горам, он совершенно потерял ориентировку. Куда они забрели?..
Женева должна быть где-то там, левее солнца, уже падающего вниз, к закату… Но так ли оно? Сколько верст отшагали они по тропам и скалам?
Тело властно требовало сна. Прислушиваясь, как заунывно напевает Юшка, собирающая цветы поодаль, он вдруг стремительно задремал, и его понесло, потянуло и бросило в глубокий сон.
Он проснулся от ощущения, будто что-то ползает по лицу. Вздрогнул, открыл глаза. Юшка лежала на траве рядом с ним и осторожно тоненьким сухим стебельком вела по лицу его, как бы прорисовывая черты его заново.
— Прости, пожалуйста, — пробормотал он, приходя в себя. — Я будто в пропасть свалился, не почувствовал, как заснул… Давно я?..
— Нет, но пора, — ответила она, продолжая обводить былинкой линии лица, перейдя от носа к губам.
— Что ты щекочешь?
— Я тебя рисую, — объяснила она. — Я в детстве очень любила рисовать. Мечтала даже, что буду живописцем… Портреты буду писать!.. Интересное у тебя лицо. В отдельных своих чертах — такое ординарное, а в том, как все расположено, — такая оригинальность… Чуточку бы пошире скулы, покруглее щеки, поуже глаза и — заурядная русская ряшка… Но архитектор все расставил чуточку иначе, и получилось опаснейшее для революционера лицо!
— Мне говорили уже…
— Ты бы хоть какую-нибудь дурацкую привычку выработал: губы развешивать, что ли, или щеки надувать… А то в любой толпе сразу же обращаешь внимание на себя. А уж у шпика глаз пристрелямши… Нет, право же… Возьми хоть меня в пример: накинула платок, очи долу, пристроилась за каким-нибудь мастеровым мелким шажком… Ну кто на меня обратит внимание? Женка и женка рабочая. Городовой и головы не повернет… Мелкость, незаметность надо в себе вырабатывать…
Он сел. Она продолжала лежать, откинувшись на спину.
— Но ты же за легальщину… — возразил он.
— Черт его знает, как обернется… Пока, как видишь, сидим не в родном дому, а в чужом терему.
— Ты не замужем?
— Нет, миленький! — она даже рассмеялась. — Муж и живопись остались в детских мечтаниях! В моем возрасте: либо — либо! Компромисс невозможен! Я — свободная женщина! Женщине особенно трудно принять идею свободы, но я приняла и — счастлива! Это честно. Я никогда не лицемерю и никогда не лгу ни себе, ни другим! — Она заложила руки под голову и вздохнула глубоко и медленно, как бы желая унять волнение, охватившее ее на этих словах.