— Да, конечно, не откажусь…
Он твердо принял решение по приезде в Англию немедленно устроиться на какой-нибудь пароходишко, делающий рейсы в колонии, выбраться с ним на Тихий океан, а там всеми правдами и неправдами добираться до Владивостока! Подробных планов, как именно он это сделает, не было. Просто будет ловить каждый случай, приближающий его к цели. Никогда он не видел ни океана, ни даже моря. Никогда не бывал в Сибири, а оба эти пространства еще с детских, гимназических лет манили его.
Не сказать ли Юшке? Колебался, но все же решил не говорить ничего. Кем-то было сказано, а им когда-то услышано: «Одна голова не бедна, а хоть и бедна, так одна!»
— Я даже рада, что мы с тобой расстаемся! — сказала Юшка. — Уж больно мне хорошо с тобой было, я как-то обабилась вдруг… Ну, а теперь все станет на свои места…
— Да, судьба знает, что делает! — улыбнулся он. — Я тебе напишу откуда-нибудь?
— Пиши, конечно, пиши, миленький!.. Как бы, что бы у нас ни складывалось, а вспоминать тебя мне всегда будет радостно…
Ранним утром Карпинский, Стрехин и еще несколько человек пришли его провожать. «Во избежание непредвиденных препятствий», — сказал Карпинский, подмигивая. Сели с ним вместе в вагончик, и пока трамвайчик не пересек границу, чувствовалось напряжение. Срок, данный префектом, истек, полиция могла и зацапать беглеца…
Говорили главным образом о Куклине, похороны которого были назначены на два часа дня; к этому времени провожавшие рассчитывали вернуться; о библиотеке, которая по завещанию переходила большевикам, вспоминали все доброе, связанное с этим больным, добрым парнем, и чувствовалось по этим разговорам, что без него женевская эмигрантская жизнь будет еще скуднее. Да, только смерть определяет истинное место человека среди людей! Бывает: живет человек и кажется всем необычайно важным, значительным, никак, думается, без него невозможно! А помер — и забыт. Будто не было. Куклина же при жизни замечали мало, главным образом — в связи с книгами, а помнить, судя по всему, будут долго…
Когда трамвайчик остановился на конечной станции, уже на французской земле, Левашов стал прощаться. Думал, не поцеловать ли Юшку? Но постеснялся при других. Только пожали руки и улыбнулись. Хотелось еще что-нибудь сказать, но что скажешь на людях? Все уже сказано. Скорее в путь, в новую жизнь!
Карпинский, взяв под руку, отвел в сторонку.
— Давеча я спрашивал вас — не возьметесь ли передать оказию нашим товарищам в Лондоне…
— Я сказал — передам!
— Мы считаем, что вам доверять можно.
— Да уж не подведу.
— Верим. Вот это та самая оказия, о которой речь, — продолжал Карпинский, доставая из портфеля довольно толстый и тугой сверток. — Чтобы была полная ясность, это — деньги.
— Деньги так деньги. Мне все равно. Не украду.
— Тут маловато, скажите, мы знаем сами, но это все, что удалось наскрести…
— Ладно, передам. Я расписку возьму и пришлю вам письмом, чтобы вы не беспокоились. А то деньги все-таки… Кого там спросить, к кому обратиться, скажете?
— Как же, как же, непременно скажу…
2
Ленин побеждал.
Побеждала линия, которую он начал отстаивать еще четыре года назад, на Втором съезде, продолжал отстаивать потом, в дни раскола и поражений, когда Плеханов ехидно и дружески советовал ему «уехать от позора куда-нибудь подальше, в Америку, например», которую он неуклонно вел через все сомнения и жесткие споры, теряя друзей и наживая врагов, потому что считал эту линию единственно правильной, единственной, которая может привести рабочий класс к победе, а партию — к власти. Это была жесткая, бескомпромиссная линия, смертная схватка, исходом которой могут быть лишь победа или гибель.
И вот теперь все видели, что на съезде эта линия одерживает победу, потому что незадолго до этого победила организационная линия, которую Ленин настойчиво проводил весь этот год. Ему удалось убедить партийные организации в том, что съезд — не совещание руководителей, поэтому на съезде должны быть представлены не «комитетчики», а представители самых широких партийных масс, главным образом рабочие, активные социал-демократы, члены местных партийных организаций. Съезд должен представлять всю Россию, всю ее широко разветвленную партийную сеть. Главным образом, низы партии, а не только ее верхушку. Ему удалось преодолеть скрытое и порой явное сопротивление этой верхушки. Теперь он с удовлетворением отмечал, как много рабочих, действительно рабочих, а не выбранных рабочими из числа интеллигентных пропагандистов «представителей», находится среди делегатов съезда. Партия выходила из младенческой традиции пропагандистских кружков, она превращалась в политическую силу, и эта сила признавала его как своего лидера.