— Просто удивительно: как такой зеленый политик попал на съезд! — Засмеялся и добавил: — Кажется, все понял теперь… — Посмотрел на Богданова: — Надо бы коротко и ясно, с прицелом на таких вот, не шибко просвещенных в вопросах политики, рабочих изложить коренную суть наших споров. А то ведь не понимают, чего собачимся! — Он усмехнулся. — Взялись бы, а?
— А мы только этим и занимаемся, что объясняем, объясняем… — отозвался Богданов недовольным тоном.
Ленин насмешливо прищурился:
— Нам бы все про «умное»? Просто мы не умеем? Ладно, попросим Инока! У него это здорово получается, убедительно… Ничего не слышно о нем, кстати? Что это он не едет? Беспокоюсь я о нем!
После вечернего заседания Ленин снова подумал было, что надо спросить у Ильяна, говорил ли тот с женевским посланцем, и что паренек, по его мнению, собой представляет? Но до начала заседания спросить не успел. Его захватил Мартов и, нервничая, по своему обыкновению, стал сыпать торопливыми острыми фразами о том, что-де думская фракция недовольна резкой критикой по их адресу; если она будет продолжаться, опасность раскола опять назреет!.. О том же тихонечко шептал Плеханов за столом президиума. Ленин и сам чувствовал, что атмосфера накаляется, но и Мартову и Плеханову твердо ответил, что целиком согласен с теми, кто резко осуждает поведение депутатов Думы от социал-демократической партии как уклончивое и соглашательское, особенно при голосовании за резолюции, предложенные кадетами, вместо того чтобы предлагать и отстаивать свои резолюции.
— Но мы же всегда окажемся в меньшинстве! — всплескивая руками, восклицал Мартов.
— Ну и что? — глядя ему в глаза, резко возражал Ленин. — Проваленная, но своя резолюция лучше принятой, но чужой! А кроме того, большинство в этой подлой Думе ничего не доказывает! Проваленная резолюция будет вербовать нам сторонников в массах! В этом смысл нашего участия в Думе! Эту Думу все равно скоро разгонят, она ничего не решала и решить не может! Когда еще соберут следующую, да и что следующая может решить? А мы тем временем потеряли столько возможностей показать массам через думскую трибуну, за что мы боремся, что просто досада берет, вспомнишь!
Все же пообещал, что в своей речи скажет о том, что за ошибки не следует взыскивать слишком строго. Ошибки во всяком новом деле неизбежны. У кого их не бывает? Ругать думскую фракцию следует не за отдельные промахи, а за шатания, которые и служат причиной этих промахов, становясь линией поведения.
Именно с этого он и начал свою речь, пункты которой наметил еще вчера ночью, строго уложив ее в пределы регламента. Он хорошо чувствовал время и не позволял себе, подобно другим ораторам, забывать о нем, выходя на трибуну, всегда успевал сказать то, что надо было сказать. Возвращаясь на председательское место, заметил, что рабочий, подходивший к нему в перерыв, аплодирует вместе с большевиками — один среди своей компании, усмехнулся и подумал, что парню наверняка будет что рассказать по возвращении. Вот тогда же он еще раз подумал, что надо будет, непременно надо будет расспросить Ильяна о женевце. Однако во время первого короткого перерыва к нему подошли уральцы, написавшие протест по поводу речи Дана на предыдущем заседании, прося присоединиться к ним и включить зачтение этого протеста в порядок дня. А по окончании заседания на него навалился Алексинский. Пришлось уговаривать и это капризное дитятко…
Алексинский вызывал в нем глубокую антипатию, которую он всеми силами души старался в себе подавить и все-таки не мог подавить до конца. Ощущая это как вину перед товарищем, Ленин старался быть всегда предельно внимательным к этому человеку. Терпеливо выслушивал его бредни. Возражал мягко и дружелюбно, сдерживая гнев, приходивший порой. Характер у Алексинского и всегда был неприятный, а после того как его выбрали депутатом Второй Государственной Думы от рабочей курии Петербурга, он стал просто невыносимым.
После двух-трех удачных речей в Думе о нем заговорили. Фотографии его, с надутыми губами и прической бобриком, стали появляться в газетах. Всероссийская известность хлынула в него, как водород в детский резиновый шарик. Он стал «раздуваться», не понимая того, что это делает его смешным.
То, что Ленин в своей речи ни слова не сказал о нем, Алексинский воспринял как личную обиду. По его мнению, критикуя думскую фракцию, Ленин должен, обязан был непременно противопоставить другим депутатам его, Алексинского. Он этого ждал! Он глубоко потрясен происшедшим. И хотя понимает, что речь шла о принципиальных вопросах, но все же! Вот ведь Церетели Ленин упомянул, пусть даже в критическом плане, но упомянул, подтвердив тем самым его ведущее положение среди меньшевистских депутатов Думы, а разве он, Алексинский, не занимает такое же ведущее положение среди депутатов-большевиков?