Борьба с этим чудовищем была именно тем и трудна, что это была битва с тенью. Бороться с самой тенью, как призывали анархисты, было бессмысленно. Деньги — тень труда! Они существовали вместе с ним и были неотделимы от него. Бороться надо было с реальными силами, которые служат этой тени. Бороться не затем, чтобы подавить одну группу этих сил для господства другой, как стремились в большинстве своем политические партии, а для того, чтобы овладеть этими силами, вывести их из-под слепого, стихийного господства, подчинить их разумной, направляющей воле, освободить труд от страха перед собственной тенью, рассеять призраки и вернуть труду его реальную власть над миром.
Был только один путь для этого, считал Ленин, — разрушить привычную диктатуру денег, заменить ее диктатурой труда, диктатурой пролетариата. Всякая другая борьба вела лишь к тому, чтобы изменить форму слепого денежного господства, не меняя самой сути. То, что русский пролетариат не был многочислен, Ленина не смущало. Рабочих и теперь было в десятки раз больше, чем помещиков, фабрикантов, чиновников, а столыпинская реформа должна была ежегодно ввергать в нищету сотни тысяч крестьян. Армия пролетариата росла с каждым днем. Задача состояла в том, чтобы организовать, сплотить и направить ее на борьбу.
Ленин знал, что Плеханов и Мартов понимают это, но понимают иначе, не веря в пролетариат, считая, что и во всем мире, и особенно в России, он еще не созрел для сознательной борьбы и потому не может вести революцию к окончательной победе, а разве лишь к некоему промежуточному положению.
Ошибка же их (Ленин не сомневался, что это чудовищная ошибка) получалась из-за того, что они подходили к пролетариату с той же меркой, как и к интеллигенции, не желая понять, что сознание пролетариата развивается совсем в другой плоскости; его готовность к революционной борьбе зависит не от количества прочитанных книг, а от его отношения к труду.
Ленин сознавал, что власть денег, как и всякая реальная власть, опирается не только на свою все подавляющую силу, но и на то обаяние, которое оно несет в мир, создавая все новые формы развлечений, наслаждений, радостей, волнуя и увлекая умы. Все надежды и возможности в мире так или иначе связаны с нею питающими и нервными узами. Идеи, привычки, побуждения — все в современном мире зависело от денег. Люди, наиболее подготовленные для осознания необходимости борьбы с властью денег, были и наиболее привязанными к ней в силу своей привязанности к тому, что они называли цивилизацией, то есть к тому потоку удобств и наслаждений, которые деньги могли дать им сейчас или в будущем.
Еще при первой встрече в Германии Горький рассказывал ему, как удивительно метко сказал однажды Лев Толстой про интеллигенцию: «Пахарю надо вспахать поле, а они бегут рядом, хватаются за поручни и умоляют: ради бога, не помните плугом эти хорошенькие цветочки… Неужели вам их не жаль?»
Жаль, конечно, еще как жаль! Но поле-то вспахать надо?
Уже время было заставить себя спать, а мысли не уходили. Через пару дней предстояло делать доклад об отношении к буржуазным партиям, он снова и снова прикинул: все ли продумано? Придется коснуться теоретических вопросов. Будет ли понято рабочими? Но без теории не обойтись! Необходимо! Здесь у нас много, ох как много путаницы!
Давеча за обедом, обдумывая предстоящее выступление, он обратил внимание, как Богданов, склонясь к Горькому, что-то увлеченно рассказывал, видимо, про свой «эмпириомонизм». Опять у него философский запой, наверно, опять руки чешутся писать, наворачивая одну премудрую чушь на другую. А Горькой так же увлеченно внимает, милый человечина… Но ему-то это, может быть, и полезно послушать. Художнику все впрок! А вот если Богданов действительно «запил» да еще станет с похмелья поднимать свои теории как знамя большевистской идеологии… А Плеханов непременно вцепится в его ошибки, воспользуется ими, чтобы, громя их, ударить по большевикам. И ударит со всей своей силой! Но как же, как удержать Богданова от философии? Ведь полезный же человек, нужен сейчас газете как редактор позарез! А не понимает диалектики! Нет, не понимает! Не в состоянии понять, что Плеханов, со всей своей подлой тактикой, со всеми своими уловками, остается марксистом! Пусть так, как ему в запале крикнул Тышко: «Не стоите вы на марксизме, а сидите, даже лежите на нем!» Но все же он — марксист! И ничто его с этой позиции не собьет! А Богданов уже свернул от марксизма и, сам того не ведая, бредет черт знает куда, в махизм какой-то! Вот именно: в махизм!