Ленин, не задумываясь, выбрал газету.
Мартов и Плеханов совершенно отчетливо поняли, почему он так поступил.
Но без Ленина ЦК терял половину авторитета в партии. А дать Ленину кроме ведущего положения в Ц. О. еще и решающий голос в Центральном Комитете значило безоговорочно признать руководящее положение большевиков. На это они пойти не могли. Поэтому, помедлив, Плеханов к размашистому ленинскому «Ц. О.» приписал своим четким, разборчивым почерком: «и кандидат в члены ЦК». И вернул записочку Мартову.
Мартов прочел и радостно закивал, соглашаясь. Совещательный голос делает Ленина причастным ко всем решениям ЦК, а решать все же будет не он…
3
В пересчете на английские деньги у Володи было теперь в кармане около двадцати фунтов стерлингов. Этого должно было хватить надолго. Ильян посоветовал устроиться в Ист-Энде, где бедняки сдают комнаты беднякам и можно снять угол с койкой за шиллинг-полтора в неделю, обедать же в съестной лавке за несколько пенсов.
В этом гигантском людском муравейнике каждому была предоставлена возможность жить по средствам.
Проходя по Уайтчепелю, Володя увидел длинную очередь одетых в отрепья людей с котелками и пустыми консервными банками. Молодые люди в форме Армии спасения бдительно следили за тем, чтобы получившие порцию бесплатного супа шли бы затем прямо в церковь. Так что суп получался как бы не совсем даром. Последнее противоречило бы мировому порядку. За все следовало платить. Деньгами, вещами, работой, слушаньем проповедей…
Узкие, грязные улицы, кое-где даже с канавами открытой канализации, распространявшей зловоние, заполняла толпа плохо одетых, низкорослых, изможденных людей. Оборванные дети рылись в мусорных ящиках, у других ящиков стояли сгорбленные женские фигуры или старики. На грязных подстилках прямо на тротуаре был разложен всякий хлам, выставленный на продажу, как и в Москве на Сухаревке. Так же, как и в Москве, оборванные покупательницы рылись в грязном тряпье и торговались из-за грошей. Возле пивнушек разыгрывались пьяные ссоры. Девушки с лицами столь же поношенными, как и их одежды, окликали Володю, предлагая тот единственный товар, которым они располагали для продажи, по-видимому считая его матросом, сошедшим на берег в поисках недорогих удовольствий. Толпы нищих ребятишек, узнав иностранца, вязались к нему, наперебой выпрашивая монету.
«Хиг стреет», — по-своему прочитал Володя на углу длинной улицы, сразу напомнившей ему Варшаву, где он провел несколько дней. Здесь сплошь тянулись еврейские лавчонки, а большинство толпы составляли бородатые евреи в низких широких шляпах и длиннополых одеждах. Володя рискнул заговорить с ними по-немецки, с трудом вспоминал слова. Его сразу же окружили, отвечая на идиш, который он не мог понять, с досадой угадывая лишь отдельные слова, похожие на немецкие.
Этот бестолковый и суетливый разговор продолжался несколько минут. Худой высокий еврей в круглых очках, все время присматривавшийся к пиджаку и башмакам Володи, спросил вдруг, перебивая:
— Рэши? Рюсс! Руссен?
— Уи! Я! Я! Русс! Русский! — обрадовался тот.
Тогда спросивший взял его за рукав, показал жестом, чтобы тот шел за ним. Пришли в портняжную мастерскую, где на столах несколько человек, поджав под себя ноги, перелицовывали старую одежду, а босой курчавый мальчик ловко орудовал утюгом, отглаживая готовый пиджак. Причем утюг он держал не в руке, а, к удивлению Володи, действовал как полотер, вдев узкую ступню в специальную петлю. От пиджака поднимался пар, удушливо пахнущий потом. Володя подумал, что провожатый ошибся, сочтя, что он хочет продать свою одежду либо обменять ее на другую, и хотел было снова начать объясняться, как тот, обратись к мальчику, действующему утюгом, поддержал репутацию евреев, считающихся умнейшими из глупцов в этом глупом мире.
— Э, здравствуйте себе, земляк! — воскликнул мальчик, улыбаясь во весь свой широкий рот. — Как вы здесь себе поживаете?
С помощью курчавого мальчугана, родившегося в деревне под Витебском и занесенного судьбой в трущобы лондонского Ист-Энда, Володя снял койку в маленькой, но чистой конурке на Майлэндроут, договорившись платить полкроны в неделю. Хозяйка, еще не старая ирландка, потребовала плату вперед.
— Я сказал ей, что ты матрос, что тебе надо подождать хорошего места на пароходе, — шепнул мальчуган.
Володя дал ему шиллинг, приведя его этим в восторг и вызвав улыбку облегчения на лице квартирной хозяйки. Ее, по-видимому, беспокоил вопрос: есть ли деньги у постояльца и надолго ли хватит их?