У Сонечки голова шла кругом от навалившейся на нее новизны.
В Москву она рванулась по собственному вдохновению. На второй неделе поста, находясь уже в имении своего сердитого отца, получила написанное на бланке издательства «Скорпион» письмецо с просьбой прислать для сборника «Скрижали» несколько своих новых, нигде прежде не опубликованных стихов. Таких была уйма. Собрала все свои листочки и тетрадочки, окончательно разбранилась с отцом-деспотом и коварной мачехой, купила билет в третий класс и первого апреля, в обманный день, предстала перед Карагацци, восхитившемся ею со всей присущей этому большому младенцу пылкостью.
И вот теперь кузина, обхватив тонкие сухие колени, сидела на ее постели, курила папироску, выпуская дым колечками, приставала с расспросами, на которые ой как не хотелось отвечать!
Сонечка тихо стонала, притворяясь, что у нее болит голова.
Но голова и память ее были, увы, ясны…
Карагацци, с которым она познакомилась в «Скорпионе», мертвой хваткой вцепился в нее, не отставал, возил и водил по Москве, угощал, ухаживал и глядел, глядел нежно и преданно. Ей нравилось его крупное, породистое лицо, восторженность и уменье вести интересный разговор; восхищенный взгляд его был ей приятен, а то, что она слышала о нем, еще больше возбуждало интерес и волнение.
Мандров был ему приятелем. Катаясь с Сонечкой на масленой, он, видимо в утешение себе, без конца рассказывал о несчастной семейной жизни Виктора Карагацци с нелюбимой, противной, не понимающей его тонкую душу женой. Он — эстет, тонко чувствующий поэзию и красоту, — принужден делить кров и ложе с этой женщиной, пребывать в мире низменных побуждений, терпеть насмешки и издевательства со стороны ее родственников — торгашей, считающих его после краха с журналом жалким и ничтожным неудачником.
С самых малых лет, сколько она себя помнила, Сонечку переполняло желание чувствовать жалость и покровительствовать кому-нибудь. Она все время искала, кого обогреть, кого оградить от беды своей помощью. Она и Яшей увлеклась в Новочеркасске оттого, что он показался ей незащищенным, несчастненьким студентом, нуждающимся в заботе и опеке, и будь он таким на самом деле, она бы, наверное, без памяти полюбила бы его… Но, выросший совсем в иной среде, он этого ничего не понимал. И наоборот, искал возможность выразить свою силу и независимость.
Чем больше старался он показать ей мужественность, тем менее нравился, тем равнодушнее становилась она к нему.
Совсем по-другому вел себя Карагацци. Сказать, что он был расчетливым любовником, было бы неправильно. Но как одаренный музыкант интуитивно чувствует лад инструмента, так и он подсознательно улавливал лад женской души и следовал ему безо всякого лукавого замысла, а просто потому, что таким создала его природа. Он пел панихиды по своей безвозвратно загубленной жизни, и Сонечка растворялась в волнах горячего сочувствия к нему…
Так, насколько помнится, начала она было со всей пылкостью сочинять поэму, негласно ему посвященную, но ни отделать эти строчки, ни сочинять другие времени уже не было.
Прошлой ночью, по совету извозчика-лихача, они закатились в огромный загородный ресторан в Покровское-Стрешнево. Это было одно из тех темных заведений, которые последнее время вырастали в пригородах Москвы как грибы. Удобный притон для богатых. Храм разврата и наслаждения. У Карагацци зарделись щеки, как только он разглядел это заведение.
«Милый! Милый!» — радостно оценила Сонечка его смущение и первой смело прошла в кабинет, предложенный метрдотелем.
Кабинет от зала отделяли шторы багрового, сатанинского цвета. У стены стоял бархатный, потертый диван с мягкими, плоскими, как лепешки, подушками… Низенький столик, сервированный на двоих. С потолка свисал шнур с кистью — вызывать лакея. Из соседних кабинетов сквозь тяжелые бархатные занавески слышались голоса, смех, взвизги. И все это обволакивала медленная, чувственная восточная музыка. В зале играли зурначи.
Стульев не было. Сели на диван, вызвали официанта. Карагацци выбрал по карточке вино, заказал ужин.
— Я, право, не знал, что здесь так… — начал было Карагацци, стеснительно поеживаясь.
— А что? Мило… — беззаботно ответила она, не давая договорить.