Можно было бы попросить Полякова поручиться за него перед каким-нибудь банком. Выплачивать четыре, даже пять процентов ежегодно было не столь уже обременительно. Но увеличивать свою зависимость от хозяина «Скорпиона» не хотелось… Да и к тому же Поляков бывал иногда у Василия Игнатьевича на журфиксах. Мог сболтнуть спьяну, а за этим последовало бы расследование и т. д. Поэтому Карагацци, разменяв последний червонец в цветочном магазине на Арбате, с этой самою просьбой отправился к Благонравову.
Благонравовых он застал в самом крайнем волнении. Антонина Николаевна расхаживала по комнате с папиросой. Дым стелился за ней, как за броненосцем, идущим в морскую атаку. Александр Алексеевич сидел в кресле, зажав щеки ладонями. Между пальцами его тоже торчала папироска, но потухшая. При входе Карагацци он встал, протянул руку, взял со стола спички, прикурил.
Карагацци догадался, что приход его огорчителен для Антонины Николаевны, зато сам Благонравов не скрывал явного облегчения этой нежданной передышкой. Уж больно крепко насела на него супруга, требуя немедленных решений, а он к ним был не готов. Спорное дело (Карагацци о нем, естественно, ничего не знал) обрушилось на Александра Алексеевича совершенно нежданно. Супруга его утром уехала по своим дамским делам, совершенно спокойная, а вернулась час назад едва не в истерике. На Тверской дорогу ей преградила демонстрация протестующих против разгона Государственной Думы и нового избирательного закона рабочих. Боясь неизбежной стычки демонстрантов с полицией, Антонина Николаевна приказала кучеру ехать в объезд по Тверским-Ямским и там, при выезде на Большую Грузинскую, совершенно случайно наткнулась взглядом на легкое стеклянное сооружение, вознесшееся среди маленьких домишек. Она подъехала и спросила, что это. Ей ответили, что это кинофабрика «Глория». Какой-то купец начал было строить оранжерею, рассчитывая выращивать в ней дорогие экзотические то ли цветы, то ли фрукты, но разорился и продал недостроенное здание кинофирме, которую предприимчивый Тиман основал в компании со своим соотечественником, богатейшим табачным фабрикантом Рейнгардтом. Фирма собиралась уже этим летом начать съемки художественных фильмов. Не успела Антонина Николаевна проглотить эту ядовитую пилюлю, как тут же ей поднесли другую. Из коляски, подъехавшей к фабрике, выскочила супруга Тимана, подруга Антонины Николаевны по институту. Женщины расцеловались, и счастливая Элиза, каждым словом уязвляя подругу, сообщила, что супруг, доверяя ее вкусу и образованию, поручил ей выбор сюжетов для будущих фильмов, а также подбор режиссеров, актеров, костюмов — словом, самую важную часть руководства делом. Он сохраняет за собой только общее коммерческое руководство, что касается Рейнгардта, то он только вносит определенный денежный пай. Так что практически студией управляет она, Элиза!
Антонина Николаевна вернулась домой раздавленная и униженная и тут же истребовала от мужа, чтобы он немедленно принял решение! Он попытался возразить, что, мол, надо бы прежде найти темы, придумать сюжеты, подыскать специалиста-оператора. Она тут же засыпала его десятками собственных замыслов. Он только разводил руками: откуда что берется? Что же касается оператора, то она уже договорилась с Вильямом Сиверсоном, снимавшим надписи в их прокатной конторе, а если Александр Алексеевич ему не доверяет, то можно пригласить на временную работу одного из операторов Патэ, благо они еще здесь, хотя съемки «Донских казаков» закончены!