На каждый довод мужа она, не задумываясь, приводила десяток контрдоводов и в конце концов загнала бедного Александра Алексеевича в угол. Вот почему он поднялся навстречу гостью с видимым облегчением. От решения никуда все равно не скроешься, но пусть будет хоть маленькая передышка.
Он предложил чаю, но Карагацци отказался. Впрочем, время было уже скорее обеденное. И Антонина Николаевна тут же ушла на кухню распорядиться зажарить еще несколько котлет для гостя, а мужчины прошли в кабинет Александра Алексеевича, где за стеклами солидных шкафов поблескивали золотым тиснением темные кожаные переплеты солидных, выдержавших проверку временем, книг.
Карагацци, пожалуй, и сам себе не мог бы объяснить причину, почему изо всех своих многочисленных друзей-приятелей он выбрал именно Благонравова для дела столь деликатного, Благонравова, с которым они и рюмки-то с глазу на глаз не выпили за откровенной беседой, хотя нет, выпивали, но это когда еще было! Все это промелькнуло в уме Карагацци, когда он собирался с духом начать разговор о своей просьбе, и, не зная, как подступиться к ней, медлил, вздыхая. (Нельзя же так сразу с ножом к горлу: дай денег!)
Благонравов почувствовал, что гостю неловко начинать разговор.
Более оживленно, чем обычно, он спросил:
— Голубчик мой, как тебе известие о разгоне и этой Думы? Вот ведь варварская мы страна, а?
— А я этому даже обрадовался! — ответил тот и вынул из кармана сигару. — Нельзя, ну нельзя же так унижать государственную власть, как они делали! Уже в конце концов все стало превращаться в балаган! Нет, я в кадетах разочаровался совершенно! Эти свары, скандалы бесконечные…
— Скандалил-то главным образом Пуришкевич!
— Его же на это вызывали! Провоцировали! Нет, я Пуришкевича не защищаю! Избави боже! Но кто давал ему основания скандалить? А это «Выборгское воззвание»! Как можно? Вот мы с тобой коренные русские люди, мы верим в русский народ, в его великое будущее, мы хотим ему блага, а нашей стране — величия!.. Это живет в нашей крови, это выше всех политических, социальных и прочих веяний. И вдруг мы видим, что выразителями этих истинно русских, истинно патриотических чувств наших оказываются крайне правые! Пуришкевич хулиган и задира, но меня волнует то, что он утверждает! А Милюков и Родичев… Свобода! Кто же против свободы? Но я знаю, что ежели дать свободу всем, то наши православные начнут резать друг дружку! На каждой улице будет свой Стенька Разин! Только позволь!
— Гм…
— Ты не согласен?
— Я? Да как тебе сказать… Чуточку бы свободы не мешало…
— И я, и я так думал! Я в своем журнале печатал дерзкие вещи! Меня же и закрыли поэтому!
— Твой журнал разве закрыли? — удивился Благонравов.
— Да так прижали, что вынужден был прекратить печатать… — пробормотал Карагацци, отводя глаза. — Ну и публика, конечно, не поддержала… Но это только подтверждает мою мысль, что не созрели мы еще для демократии. Пойди я на поводу публики, я бы, конечно, благоденствовал, но какой ценой! Еще Пушкин сказал черни: «Подите прочь! Какое дело поэту мирному до вас!» А чернь не изменилась. Она та же, что и при Пушкине. И когда разные политические шуты, кривляясь, возбуждают в черни самые гадкие, темные чувства, я не могу этому сочувствовать, прости меня! Я думаю: куда мы придем? Что с нами станет через десять — пятнадцать лет?
— Ну, я-то по роду занятий принужден считаться с мнением публики. Кормлюсь ее подаянием. Не угожу — пропал!.. — сказал Благонравов.
— Ну да, ну да! — быстро согласился Карагацци. — Да кинематограф, собственно, еще и нельзя искусством назвать! Это так — цирк, балаган, развлечение для ярмарочной толпы! Какое тут искусство может быть? Какие принципы? Зрелище для бедных.
— Позволь возразить: но ведь и оно может нести в толпу добрые чувства, проповедовать истину…
— Может, может, может! — возбуждаясь, закричал Карагацци. — Ах ты, господи! А лубок, икона? Разве они не несут? Но это не искусство! Поднимайте, возвышайте балаган, лубок, синема! Поднимайте их к искусству, но не снижайте искусство до их уровня! Вот о чем речь! Поднимайте русскую чернь до уровня государственности, но не снижайте российскую государственность до уровня русской кабацкой черни!
Оба они говорили оживленно и вместе с тем настороженно, отлично понимая, что разговор этот лишь прелюдия к тому главному разговору, который сейчас должен состояться, ради которого и пожаловал к Благонравову неожиданный гость. Карагацци искоса жалобно поглядывал на Благонравова, как бы упрашивая его мысленно: «Ради бога, но продолжай эту бессмысленную болтовню, дай мне остановиться, не это сейчас меня мучает, я не за этим к тебе пришел!»