Яша подумал, что если бы эту мысль подсказать Сонечке, она бы спряла, пожалуй, из нее глубокомысленное стихотворение, может быть, сонет или рондо… Ему захотелось увидеть ее, но он тут же подавил это неосуществимое желание. Довольно женщин! Довольно увлечений! Пора браться за ум, пора делать себя!
Колетт покинула его, сменив на молодого художника, с которым вместе уехала в Нормандию — позировать среди скал и пены прибоя. Он гнал от себя досаду, говоря себе, что расстаться с нею все равно было бы необходимо, и хорошо сознавая, что если б девушка всерьез к нему привязалась, ему это сделать было бы тяжко. Человеку с мягким сердцем, даже ради великих планов, нелегко перешагнуть через чужое страдание.
Он поставил полотна на место и подошел к окну.
Что делать, если на улице моросит дождь, а на душе тоска не тоска, но какое-то неясное смятение? Яша постоял, помедлил, оглядывая бесчисленные зонтики на тротуаре, и, сам взяв зонтик, отправился в Пти-Пале в надежде, что художники, может быть, там толкутся, убивают время.
Весенняя выставка доживала последние дни. В залах вернисажей было пусто. Под некоторыми картинами висели таблички «Продано», другие покорно ожидали закрытия, чтобы отправиться в лавки, где ими будут торговать по дешевке, либо на чердаки, где они будут покрываться пылью.
В бесславное забвение! В «Ихавод», как сказал бы предок Израэля Кана, живший две или три тысячи лет назад.
Обегая залы и не находя в них ни Макю, ни Кана, Яша невольно вполголоса выбранился по-русски. Какой-то средних лет приличный господин в сюртуке живо обернулся на этот возглас. Темный прищуренный глаз блеснул веселой искоркой:
— Россиянин?
Яша остановился. Представился.
— Эмигрант? Или путешествуете?
Коротко пояснил. Незнакомец представился в свою очередь. Он оказался профессором Московского университета Виктором Васильевичем Щукиным. У Яши крутилось в голове это имя. Его поминал профессор Богалея на лекциях в связи с какими-то раскопками или открытиями из древней истории, но с какими именно — так и не мог вспомнить. Щукин сказал, что он в Париже недавно, заехал, направляясь в Сирию, куда его пригласили коллеги-археологи ведущие раскопки, а на выставку забежал по поручению и просьбе своего родственника, известного московского собирателя современной живописи Сергея Ивановича Щукина, — присмотреть, а если приглянется, то и купить что-нибудь.
— Не знаю, отчего Сергей Иванович вообразил меня таким уж знатоком нового искусства… — пожимая плечами, сказал он. — Я уж и возражал, и пытался доказывать, что дело обстоит совершенно иначе, но безуспешно. Сергей Иванович говорит: я твоему вкусу доверяю… А доверие, Яков Александрович, — страшное дело! Доверие — хочешь того или не хочешь, а приходится оправдывать! Вот и мучаюсь! — с комическим выражением признался он, беря Яшу под руку. — Хотя совершенно это мне ни к чему, ах ни к чему!.. Вы-то случайно не знаток?
Яша, смеясь, признался, что он не знаток.
— Жаль! — сказал Щукин. — А то я, глядишь, и славы бы себе добавил за ваш счет… Ну да все равно, сделайте одолжение — взгляните на то, что я приглядел…
Выбранная Щукиным картинка Яше показалась с первого взгляда наброском. Он много раз проходил мимо нее, не задерживая взгляда, и лишь теперь пригляделся внимательнее.
Небольшая, размерами метр на аршин приблизительно, она передавала вид на Аустерлицкий мост осенним промозглым утром. Свинцовая Сена. Противоположный берег размыт, размыты и другие дали. Под мостом неясные тени людей.
Бродяги, должно быть. Жгут газеты, греются. Все схвачено будто бы торопливо, неопределенно, даже нереально. Как будто призраки выступают из белесой мглы, и лишь одна она, эта мгла, — была реальна. Это не был портрет города, это был образ тумана, повисшего над городом, и вместе с тем нечто еще, иное, образ того, что включает в себя и туманы, и мглу, и облака, и небо, образ той первоосновы, из которой формируется определенность. Так бывает в миг пробуждения, когда сон и явь еще едины и нераздельны в своей сущности. И как это он проходил мимо, не замечая этого?
Яша почувствовал досаду на себя. Конечно, художник был примитивен, груб: картина напоминала небрежный набросок, сделанный легкой кистью, на ходу, случайно, и тут же брошенный за ненужностью. Но, вглядевшись, он отчетливо увидел, что это нарочно, так было задумано, и художник знал, что делает. Похожее на набросок полотно рождало глубокое и сильное волнение.
Яша с недоумением увидел, что Виктор Васильевич сует ему почему-то открытку. Взглянул: пейзаж с мостиком, с облаками, коровками, пастухом, опирающимся на посох.