Что-то очень знакомое. Сентиментальная немецкая живопись минувшего века…
Вопросительно посмотрел на Щукина. Тот с усмешкой над собой пояснил:
— Я, видите ли, как человек научного склада ума, во всем ищу прежде всего порядок и метод. Интуиции не доверяю. Интуиция — дело случайное и слишком зависимое от субъективных показателей. А метод я выбрал такой. Ношу с собой эту вот открыточку. Превосходная репродукция с картины известного мастера. Ландшафтик. Выписан старательно и во всех подробностях… Симпатичный, красивый… И вот я заметил, что рядом с ним некоторые картины смотрятся вполне спокойно, а другие обретают как бы особую выразительность… Присмотритесь, сравните и скажите, что вы думаете…
Яша повиновался.
— Не знаю, что вы ждете от меня, Виктор Васильевич, — сказал он, возвращая открытку, — но мне этот ландшафтик кажется совсем неинтересным. Я бы для сравнения что-то другое подобрал…
Щукин засмеялся. Открытку спрятал в карман.
— Вот и мне так кажется! — сказал он. — Придется покупать!
Он подозвал администратора, справился о цене. Тот заглянул в каталог, поразмыслил и назначил двести франков. Щукин тут же уплатил. Когда администратор увидел фамилию «Щукин», он чуть не взвыл, догадавшись, что дал маху, но квитанция уже была выписана.
Солнце стерло с города следы дождя. Небо над всем Парижем густо и ярко синело, жаркое солнце светило вовсю.
— А вот это чисто по-русски! — засмеялся Щукин, выслушав Яшин рассказ о том, как тот попал сюда. — Русский православный мужик, заведись у него лишние денежки, поедет в Иерусалим, а барин, конечно, в Париж…
— Какой же я барин?! — запротестовал Яша.
— Ну, интеллигент — тот же барин. Народ не очень-то склонен разбираться во всех наших тонкостях. Шляпа, галстук, — Щукин шумно потянул воздух широким носом, — одеколоном надушен, как же не барин? Все признаки налицо… Да-а, Париж — это своего рода Мекка для образованных россиян! Пушкин недаром всю жизнь рвался сюда, не пустили, подлецы!.. Итак, познание мира вы решили начать с Парижа, а журналистскую службу — с генеральских чинов?..
Яша, почувствовав иронию, пустился в объяснения.
— Намерение похвальное. Что и говорить! — возразил Щукин, внимательно слушая Яшу. — Но нельзя же стремиться сразу ко всему множеству звезд… Однако, если позволите, я прежде всего укажу на очевидные слабости, заметные в рассуждениях ваших. Париж, конечно, давно стал звездой заветной для многих людей на земле. Он перешагнул свое национальное значение, является достоянием всемирным, всечеловеческим. Он есть то, что церковники называют Вавилон… Но именно в силу этого обстоятельства и стал он людям известен настолько, что писать о нем одновременно и легко, и немыслимо трудно. Трудно поведать человечеству что-либо неизвестное о Париже. Вот мы с вами миновали Лувр, прогулялись по Новому мосту, любуемся сейчас памятником веселому королю Генриху IV. Да был ли на нашем пути хоть один камень, не известный всем и каждому из описаний, рисунков, фотографий?.. Не только увидеть, но просто сказать что-то новое о Париже почти невозможно!
Справедливая эта мысль и самому Яше не раз приходила в голову, но он старался не удерживать ее, и она исчезала. Но теперь предстала во всей своей холодной ясности. Он понял, что избавиться от нее невозможно.
— Повторять сказанное другими, изрекать общеизвестные истины — привилегия людей, завоевавших положение в обществе, — продолжал Щукин. — Они могут себе это позволить. С их мнением считаются. Молодому человеку, только начинающему пробивать путь к общественному признанию, лишь намеревающемуся завоевать его, начинать с повторения того, что было ранее сказано другими, никак нельзя! Тут видит и кривой, на ком кафтан чужой, а чужая одежа — не надёжа, как в народе у нас говорят… Нет, уж вы не перебивайте, у меня времени мало, — Щукин щелкнул крышкой больших старинных часов. — Я ведь здесь по делам. Собираюсь осенью опять ехать в Сирию, раскапывать старые города, так надобно мне тут заручиться поддержкой. Без поддержки — беда! Разорят бакшишники!.. Так вот, Яков Александрович, милейший мой, искать надобно неведомое, открывать неизвестное. А оно хоть и не прячется, да увидеть его — задача из тяжелейших. И для ее решения прежде всего следует выработать метод. А оному следовать неукоснительно! Вы, разумеется, возразите мне, что мой-де подход чисто научный, что в литературе, а тем паче в искусстве, и из хаоса иные удачники извлекали, мол, драгоценные перлы. Но это, уверяю вас, игра случая! Хаос отступает только перед организованным разумом! Метод и сосредоточение мысли на одной цели! Без метода пропадете! Рассыплетесь на кусочки и по кусочку себя растеряете! Чтобы найти, надо знать, как искать, где искать, а главное — что ищешь!