Не давая оправдываться, Щукин напористо стал расспрашивать Яшу о его времяпрепровождении в Париже, сердито отчитал за то, что он прозевал лекции знаменитого немецкого философа, как-то по-новому раскрывшего миру учение Канта. Тот, оказывается, нарочно был для этого приглашен в Сорбонну и более месяца читал лекции при огромном стечении публики. Сам Щукин очень жалел, что не успел к началу этого изумительного цикла. Ему, впрочем, обещают достать литографированные стенограммы. Он непременно позаботится организовать хороший перевод и издание их на русском языке.
— Вот что значит метод! Ну что может быть болей известно, чем философия Канта? А вот человек, пользуясь методом, совершенно по-новому раскрывает ее значение! Нет, я вас уверяю: только с помощью метода можно чего-то достигнуть! — говорил Щукин, стаскивая с руки тесную перчатку.
Простились у решетки старинного особняка с полуразрушившимися геральдическими зверями на барельефах у тяжелых ворот. Щукин сердечно тряс руку и настойчиво несколько раз повторил приглашение заходить к нему в отель «Риц». По утрам он свободен и будет счастлив и прочее…
Яша, конечно, назавтра же прибежал к нему. Так благодаря Парижу у него появилось знакомство и сложились короткие отношения с незаурядным и очень образованным человеком, что было бы совершенно невероятно в России. Слишком уж далека там дистанция от заслуженного профессора до недоучившегося студента. Но тем и хороша чужбина, что легко сближает соотечественников.
Щукин был известен среди историков своими исследованиями древнеславянских городов и торговых путей из до-варяжского поднепровья в страны Тюркского каганата. Позднее, увлекшись теориями знаменитого Монтелиуса, он углубился в поиски останков бронзового века, сделал несколько замечательных открытий в области крито-микенской культуры, и теперь, как охотничий пес, сосредоточенно и упрямо шел по следу этой эпохи, ведущему в затерянные города Малой Азии. При этом он оставался человеком современным, живо интересующимся всем, что происходит сегодня. Глубокое проникновение в древние миры придавало, впрочем, этому интересу какую-то особенную глубину и широту. У него был как бы свой, особый масштаб для этих событий.
В те дни все французские газеты пестрели сообщениями о разгоне царем (некоторые прямо писали: «Столыпиным»!) Второй Государственной Думы в России. «Русский парламент распущен! Депутатам от левых партий грозит ссылка в каторжные работы!» — телеграфировали собственные корреспонденты из Санкт-Петербурга.
— Что бы это значило, Виктор Васильевич?
— Всякое правительство, добиваясь своих целей, хочет идти путем наименьшего сопротивления. Столыпин в этом смысле не отличается от других. Ему нужно устойчивое правое большинство, а кадеты в этом смысле не вполне благонадежны… Пустое! Никакого значения не имеет для России эта перемена. Как было, так и будет… Столыпин пытается ускорить процесс обнищания крестьянства и таким образом создать резервы дешевой рабочей силы для промышленности, которая в ней очень нуждается. Процесс, в общем, необходимый и неизбежный. Это все понимают. Суть разногласий сводится к тому, кому получить больше выгоды при этом деле, а кому — меньше. Каждая партия защищает интересы своей группы. Все пошло само собой, как камни с гор покатились. Фабрика хочет съесть мужика. Мужик, тот, напротив, не хочет, чтобы его ели. Столыпин говорит: кто не хочет быть съеденным, выходи из общины, селись на хуторе, превращайся в фермера. А такое превращение всякому ли под силу? Когда происходит такой вот разлом коренных отношений в стране, какое значение имеет Дума? Кто будет занимать центр в Думе? Октябристы или кадеты? Не черт ли с ними, Яков Александрович? Для народа русского это все едино! Покатились камни, как я сказал уже… Дай только бог, чтоб не лавиною! Вот уж лавину никакому Столыпину не удержать!
На перекрестке, близ лицея Людовика Святого, куда они подошли, разговаривая, Щукин, увлекая Яшу, заставил свернуть на Вожирар, как если бы они направлялись к нему в пансион. Яша слегка взволновался этой возможности и загадал, что, если они дойдут до Монпарнаса, он непременно предложит зайти к нему, а там, чем черт не шутит, вдруг Щукину приглянется что-нибудь из сумасшедших картин Кана! Мысль очень обрадовала, хотя неизвестно, как отнесется художник к появлению возможного покупателя? Он стал рассказывать Щукину про своих приятелей, но тот перебил: