— Поговорим лучше о вас, Яков Александрович. Подумали, как распорядиться отпущенным вам временем?
— Пардон?
— Те пятьдесят, ну шестьдесят даже лет, которые отведены вам природой для того, чтобы попытаться что-то сделать? — ответил Щукин и поглядел на него серьезным, прищуренным глазом. — Развеять их попусту, расточить вы, сколько я мог понять, не намерены?
— Нет, не намерен, — согласился Яша. — Очень даже не намерен!
— Пора! — сказал Щукин. — Я не личную вашу судьбу имею в виду. Человек вы русский. И жизнью, и мыслями — всем обязаны русской народной судьбе. И, ей же богу, пора вам подумать о том, что вы в этой судьбе будете делать, о своем месте в ней. История наша невелика — десяток веков. По сравнению с тем, что мне копать приходится, — меньше, чем детство, младенчество! Однако и в этом младенчестве, говорю вам с уверенностью, как человек в истории сведущий, уже проявились черты великого народа! Я не славянофил, человек непредубежденный. Говорю не из партийных соображений, а от души! Кажется мне, ох кажется, что в наши дни русская молодежь, увлекаясь идеей всемирности, всечеловечности, что само по себе прекрасно и русской душе свойственно, теряет, однако, свою, русскую, изначальную суть. А это — потеря опасная! Может бедой обернуться! Вы мне возразите, — продолжал Щукин, говоря, по своей профессорской привычке, свободно и легко, будто читал лекцию, — что, напротив, мол, русское в моду всюду вошло, художники лапти пишут, терема строят… Это все пустое занятие! Русское начало не в лаптях, не в теремах! Оно — в особенном духовном качестве. Я лично считаю, что это качество восприятия. Мы все готовы принять и сделать своим. И татар, и цыган, и черкесов, и всех! Всё мы принимаем в свою душу как родное, свое, наше! А ведущая сила русской души — воля! Единственная в мире страна, которая расширилась не путем завоеваний, не путем организованной колонизации, а только лишь единственным стремлением к воле! Ведь как русская-то земля расширилась? Невмоготу мужику на боярина работать: обдирает как липку, воли не дает — могила! Мужик ночью сивку-бурку запряжет, детишек, как котят, покидает в телегу, топор за кушак и сто верст на восток! Строит там домишко, живет вольно, благоденствует, люди вокруг мирные, добрые: мордва, черемисы, чуваши, роднится с ними. Живут вместе, работают, в гости ходят, друг у дружки учатся… Хвать — приехали стрельцы, воевода, дьяки… Опять боярин! Опять кабала! Мужик ночью с семейством — сивку-бурку под дугу, внуков в телегу, сыновей с топорами вперед и еще сто верст на восток! Так с одним топором да сивкой-буркой, в лапотках да в армяках до Калифорнии и доперли! Были, конечно, и свои потери на этом… Мужик бежал в дебри, а не в город, становился первопроходцем, а не ремесленником, как здесь, на западе. Отсюда — техническая отсталость… Ремесло не перерастало в фабричное производство, оставалось на уровне подсобных работ… Жажда воли, жажда воли!
Он увлекся собственными рассуждениями и, казалось, совершенно забыл, с чего начался этот разговор. Яша, уже собиравшийся было рассказать о своих мечтаниях, связанных с синема-лентами, так и не решился об этом поведать. Он попытался поддержать беседу, вставив реплику о монгольском иге, которое еще больше задержало промышленный прогресс Руси, но Щукин заговорил о другом.
— Когда глядишь на историю как бы издали и видишь ее сразу, всю целиком, видишь, как она формирует могущественные эпохи, или, лучше скажем, цивилизации, и те движущие силы, которые ведут к возвышениям и падениям, тогда невольно понимаешь и то, что русский народ не случайное явление, что он имеет великую будущность! Мы еще только в начале. Еще все впереди! По-видимому, предстоит пройти много тяжкого, но это все не зря, это — ради великого будущего! Вот, Яков Александрович, о чем следует помнить молодому и неглупому русскому человеку, вступающему в бытие. Не забывать, что он — русский!
— Знаете ли, Виктор Васильевич, мне один немец в Швейцарии совсем противоположное говорил… — И Яша уже беззлобно, посмеиваясь, начал было рассказывать Щукину о том, что утверждал Эккардт.
— Ну да, да!.. — сказал Щукин, нетерпеливо перебивая. — У немцев сейчас много всяких идей такого рода… Это, собственно, пошло от английского писателя Бульвера-Литтона: Атлантида, подземные царства, всемирная энергия, магия мыслей, чисел… Попытка приспособить оккультные предания к современной науке. Ну и, конечно, при всем этом яростная немецкая убежденность в собственном всемирном превосходстве! Вот за это-то немцев нигде и не любят! А ведь народ, в сущности, симпатичный!.. И многое из того, на чем основано чувство этого превосходства, оно свойственно им. Но самоуверенность — ужас что такое! — Щукин засмеялся и остановился на перекрестке. — Вот и Монпарнас! — воскликнул он. — Показывайте теперь, куда нам идти… Меня очень заинтересовали ваши соседи-художники… Из денег Сергея Ивановича у меня осталось еще пятьсот с чем-то франков. Давайте истратим их на доброе дело! А? Разве что уж — ни в какие ворота!.. — добавил он и засмеялся, закидывая голову. — Даже и доброе дело должно иметь свои пределы…