Яша был так удивлен совпадением с тем, о чем он сам втайне подумывал, что не сразу нашелся что сказать, а когда подыскал нужные слова, Щукин их высказать не дал, говоря сам:
— Причастность к народу! Вот что главное! Если это есть, остальное приложится… Можно даже разбойничать, но если ты причастен к своему народу, помнишь это, простится тебе этот грех в народной памяти. Уйдешь, как говорится, в песню из жизни…
Кан был так потрясен явлением покупателя, что Яша даже немного испугался. Художник смертельно побледнел, отчего оливковое его лицо стало совершенно зеленым, потом он побагровел и покрылся испариной. Его, конечно, взволновало имя Щукина, знаменитое среди художников. Виктор Васильевич, впрочем, тут же поспешил объяснить, что он не тот известный Щукин, хотя действует и по его поручению… Кан на эти объяснения ничего не ответил. Сухо поклонился, стал надменно расставлять вдоль стены свои картины. Макю, стоя позади Яши с трубкой в зубах, крепко тиснул его локоть, наверное выражая признательность. Щукин закурил папироску. Морщась от дыма, разглядывал полотна, переходя от одного к другому, возвращаясь и похмыкивая про себя.
К Яше он не обращался за советом, понимая, должно быть, что тому неловко вмешиваться на глазах художника, стоящего с окаменелым взглядом, с напряженно засунутыми в карманы руками…
— Ну… вот это, пожалуй, я беру… — сказал Щукин, простояв довольно долго перед изображением голой женщины, стирающей что-то, должно быть единственное платье свое, в тазике, стоящем на табурете посреди замызганной голой комнаты. Стены комнаты были асимметричны, как будто вот-вот развалятся или свернутся в гармошку, асимметрично было и лицо женщины, и ее фигура — блеклая, синяя, с неестественно длинной шеей, уродливо поднятым, остро торчащим плечом…
Кан быстро и почти враждебно ответил:
— Это набросок, это я еще не сделал как должно…
Щукин пыхнул дымком и отозвался:
— Беру набросок. Если дорожиться не будете! Сколько возьмете?
Кан выпрямился. По лицу его пошли пятна. Ответил сухо, высокомерно, почти презрительно:
— Холст, подрамник и краски обошлись мне в пятнадцать франков! А работа, как я сказал, не окончена!
Щукин слегка нахмурился, поискал взглядом, куда бы кинуть окурок, увидел на подоконнике пепельницу, отошел туда.
— Шутки шутками, — он это сказал по-русски, обращаясь к Яше, — а характерец у вашего дружка — ой-ё-ёй! Прямо Сахар Медович! — И по-французски — Кану, вежливо улыбаясь: — Я, месье, уполномочен истратить не более пятисот франков. Мало ли, много ли, но это мои пределы! Если согласны, то давайте, как говорят по-русски, ударим по рукам… э… Как перевести «по рукам»? — обратился он по-русски к Яше.
Тот не совсем точно и не совсем к месту ввернул непристойную поговорку. Все невольно рассмеялись, и напряжение растаяло…
Провожая Щукина, Яша спросил: нравится ли ему та манера, в которой работает художник. Щукин вздохнул и покачал головой:
— Нет, не нравится. Очень не нравится, Яков Александрович! Я люблю совсем другое направление. Но как быть? За этим — будущее. Можно его не любить, отвергать, но оно неизбежно! Многое из того, что нам не нравится, против чего протестует душа, к сожалению, неизбежно. И мудрость, Яков Александрович, на мой взгляд, состоит в том, чтобы, сохраняя свои убеждения, безропотно принимать неизбежное!
— Но почему неизбежное?
Щукин пожал плечами и покачал головой.
— Не знаю. Откуда мне знать?
Они долго ехали молча, будто прислушиваясь к уличному шуму.
Щукин заговорил снова:
— Ежели все же надумаете попутешествовать и заедете в Египет, то в Луксоре, в Карнакском храме, обратите свой пытливый взор на так называемую «Еврейскую стену». Знаменита она — известно вам почему. Ее, согласно Библии, строили евреи по повелению фараона, отрабатывая право на исход из Египта. Считается, что это было три с половиной — четыре тысячи лет назад… Замечательна же она в том отношении, что по сравнению с Карнакским храмом являет собой строение убогое, жалкое, почти беспомощное. От сравнения, знаете ли, дрожь по коже подирает! Стоит величественный храм! Огромное, прекрасное сооружение, образ могущественной цивилизации, переживающей расцвет культуры, науки, техники. Да, да! Изумительной техники! Так теперь не умеют! Там есть зал колонн. Каждая колонна — как храм! И ведь вырублено из целого куска! Это — чудо! И рядом с ним жалкая глинобитная стена. Ну вроде тех стен, которые нынче делают в азиатских селениях. Смотришь и ясно понимаешь, что уже в библейские, то есть в почти мифические, времена Египет переживал глубокий упадок. Стена выдает! Показывает, что к тому времени уже разучились строить! Тю-тю!.. Жили, подбирая запасы великого прошлого, не умея созидать и творить. Ну почему, почему, скажите мне, не пошел в новую высь Египет, ведя за собой народы? Почему он вдруг застыл, пал и погрузился в пески на тысячи лет? Уснул? Умер? Исчез? А Вавилон? А Ур Халдейский, куда я собираюсь и вас соблазнял поехать? Почему могучий народный дух вдруг покидает народ? В чем цель возникновения и исчезновения этого духа? Где причины этого? Я все время об этом думаю, Яков Александрович! Хочу написать книженцию, да материала маловато поднакопилось. В книге нельзя спрашивать: почему? В книге надо определенно говорить: потому-то, мол, и потому-то…