Проводив Щукина, Яша, сам не ведая для чего, свернул на Елисейские поля, опомнился лишь перед Триумфальной аркой, спрашивая себя: зачем же его, собственно, занесло сюда?
Низкое вечернее солнце светило сквозь арку, разбрасывая в насыщенном пылью воздухе золотые лучи. Сутуловатый Щукин со своим высоким воротничком и шелковым галстуком ничем не напоминал древнего апостола, да и разговор с ним не имел никакого сходства с обрядом помазания, и тем не менее Яша чувствовал, что с ним произошло подобное тому, что, по словам Штейнера, испытывали экзальтированные юноши в давние века, когда они принимали посвящение, — в нем возникло восторженное чувство… Как будто спичка была поднесена к незримому фитильку в душе.
7
Провинция волновалась. Над далекими усадьбами метались огненные языки. И юг, и запад, и Сибирь, и Урал еще бродили революционной закваской. Но здесь, в столице, спокойствие уже восстановилось. Как и любой другой многолюдный город, Санкт-Петербург был погружен в атмосферу надежд и желаний полутора миллионов его жителей, напуганных призраком грозной неизвестности, два с лишним года над ними маячившим. Теперь обыватели опомнились и кинулись в поиски удовольствий и развлечений, торопясь наверстать упущенное.
Возможностей и зарабатывать деньги и тратить их стало куда больше. Кабаки манили русским хмельным разгулом. Театры, открывающиеся после полуночи, будоражили чувства утонченным развратом. В модных магазинах полки ломились от заграничных, наиновейше изготовленных товаров. На смену толстозадым ветхозаветным «ванечкам» приходили моторы с бритыми шоферами, одетыми в скрипучую кожу. Над линиями конки растягивали провода, обещая к успенью пустить трамвай. Электричество теснило к окраинам газовое и керосиновое освещение. Биржа трепетала от бешеной спекуляции бумагами. Целые состояния рождались прямо тут же из воздуха.
Хваткому и предприимчивому человеку жить стало много вольготнее. Деньги закружились быстрее, и, по закону центробежной силы, тяжесть золотого содержания рубля, упавшая за два года до 40 копеек за франк, стала потихонечку возрастать, вновь тяготея к доконституционным 37,5 копейки за франк. Словом, бойкому человеку жить да жить! Ну, а ежели не бойкий, не хваткий, не предприимчивый, не удачливый — кого же винить, помилуйте? Не других же! Бегай проворнее, не переваливайся утицей! Волка ноги кормят! Что же касаемо нищих и пролетариев разных, так они же сами виноваты в своем убожестве. Вались на бок, раз на ногах стоять не умеешь, учит нонешняя философия.
В новой постановке «Царя Федора Иоанновича» артист, игравший Бориса Годунова, вышел на сцену в гриме Столыпина. Публика поначалу онемела, а потом разразилась бурной овацией. Ждали скандала и запрещения спектакля. Запретить спектакль не отважились, но грим все же пришлось изменить. Однако намек сделал свое. На спектакли публика шла валом. Адашевскому бешено хлопали и до хрипоты орали «браво».
На докладе в Царском Селе Столыпин не забыл пожаловаться царю на генерала Рыльке, медлящего и колеблющегося всякий раз, когда речь идет о казни революционеров.
— Рыльке, вероятно, боится, что его может постигнуть судьба его предшественника, — сказал Столыпин, — и потому старается задобрить террористов. Он всякий раз тянет, как бы ожидая и надеясь, что приговор будет смягчен, а это выглядит слабостью!