— Я думаю, дело в том, что генерал Рыльке инородец, — задумчиво ответил царь. — Инородец не может иметь теплых чувств к России. Отвлеченное понятие гуманности ему дороже судьбы русской державы! На этом посту я всегда хотел бы видеть истинно русского человека. Но где взять такого? Я согласен с вами, что смягчения неуместны. Надо внушить Рыльке мысль, что закон должен действовать механически: захвачен на месте преступления, двадцать четыре часа — суд, двадцать четыре часа — казнь. Иногда ссылаются на то, что недостает времени для собирания доказательства, но в этих случаях лучше действовать не по форме, а по духу установлений. Закон во всяком случае должен быть исполнен, только тогда он окажет свое действие…
Столыпин знал, что Николай Второй, как и отец его, считал, что все бедствия страны происходят не от дурных законов, мешающих ее развитию, а от неисполнения существующих законов и правил либо от пренебрежения их установками. Царь не раз уже говорил ему эту фразу: «Закон должен действовать механически». Он совершенно не мог понять ту истину, что исполнение закона людьми зависит прежде всего от того, насколько сами исполнители будут убеждены в мудрости и целесообразности этого закона. Если в отношении военно-полевых судов мнения царя и председателя совета министров сходились, то в отношении к другим законам они согласны не были. Столыпин был убежден в необходимости законодательных реформ, царь же был убежден, что реформы должны сводиться к подтверждению и строжайшему исполнению существующих законов. И если можно будет вернуться к законоположениям прежнего времени, надо непременно вернуться: старое всегда лучше нового!
Говоря, что закон должен действовать механически, царь имел в виду именно эту свою убежденность, считая, что надежды на дальнейшие законодательные реформы и порождают революционное брожение. Столыпин часто думал про себя, что ненависть к реформам и страсть к механическому исполнению раз и навсегда утвержденных правил — самая стойкая наследственная черта у всех потомков императора Павла. Их воля всегда шла наперекор движению общественных и производительных сил страны. Законодательные учреждения России были поэтому всегда слабы, а исполнительная власть превратилась в чудовищную бюрократическую машину, препятствующую всякому развитию.
Столыпин не был сторонником демократизма. Он ставил своей целью укрепить права собственности, передав, насколько это удастся, законодательные функции и частично исполнительную власть в руки тех людей, которых он считал представителями здоровых и перспективных сил России, — крупным землевладельцам, держателям крупных капиталов и промышленникам, ограничив соответственно сдерживающее влияние бюрократического аппарата, устранив из него лишние учреждения, сохранив лишь те, которые необходимы для развития частной инициативы. Этим же, по мнению Столыпина, мог быть нанесен смертельный удар и революционному движению России, поскольку левые партии лишились бы финансовой поддержки капиталистов, недовольных нынешним положением, и вынуждены были бы свернуть свою деятельность за неимением средств.
В современном мире правят деньги, считал Столыпин. Деньги и только деньги имеют реальную силу и реальную власть. Любой закон может быть обойден и любое правило изменено с помощью денег. Но в этом случае деньги уходят из делового обращения, не обогащают государство, а лишь развращают чиновников, становясь взяткой. Такую утечку денег из производящей сферы в потребительскую следовало прекратить, обеспечив капиталистам, по возможности, свободу действий, которая уничтожала бы необходимость давать взятки и возможность вымогать эти взятки, а деньги, идущие ныне на подкуп должностных лиц, либо отторгать в казну, либо оставлять в деловом обращении. Сделать все это без решительных реформ было невозможно.
Но прежде чем приступить к такого рода реформам, необходимо истребить революционеров. Уничтожить фанатиков и запугать тех малодушных, кто мог бы примкнуть к революционному движению по простому сочувствию. Если повесить топор так, чтобы он рубил голову всякому, кто же будет совать под него голову? В этом царь был абсолютно прав, считал Столыпин. Смерть была единственным, чего в нынешнее наглое и развращенное время еще боялись люди. Только страхом смерти и можно было удерживать их в повиновении. Все остальное на них уже не действовало: ни ссылка в глухую тундру, ни тюрьма, ни божье, ни царское, ни даже родительское проклятье уже не пугали ожесточенное поколение, жаждущее мятежей и восстаний…