Столыпин согласился и сказал, что непременно подготовит правительственную декларацию в этом духе. Они поговорили еще о нескольких раскрытых заговорах и о предстоящем суде над бывшими членами Государственной думы, участвовавшими в заговорах против правительства. Решили, что суд должен быть закрытым, дабы не давать подсудимым шансов использовать его в пропагандных целях, что судьи и присяжные должны быть подобраны из надежных людей, а в печать следует передать лишь хорошо продуманное резюме.
И в заключение оба развеселились, шутя над приехавшим с визитом в Россию начальником французского генерального штаба. Генерал Брен был крохотный человечек с седенькой острой бородкой, похожий на хитрого гнома. В мягкой шляпе, в длинном сюртуке, он особенно забавно выглядел при обходе почетного караула, состоящего из гренадеров, самому низкому из которых он был едва по грудь.
Генерал Брен был уполномочен французским правительством подписать секретную военную конвенцию о совместных действиях Франции и России в случае нападения Германии на одну из сторон. Такова была цена займа, которого вот уже второй раз они добивались от Франции. Больше денег взять было негде. А чтобы заем не сорвался, решено было подразнить французов. Сразу же после подписания конвенции царь встретится с императором Вильгельмом, и встреча эта будет происходить в самой дружеской обстановке…
8
Отнюдь не затем, чтобы увидеться с братом, приехал Проклов в Москву. И само решение встретиться пришло ему в голову совершенно нежданно, на Николаевском вокзале в Петербурге. Он прямо оттуда и телеграфировал, прося встретить. Так, по расчету Проклова, было лучше, чем сразу же связываться с конспиративной организацией, где могли оказаться провокаторы.
Партию Проклова преследовали неудачи.
Химическая аппаратура, закупленная им в Англии и предназначавшаяся для производства взрывчатых веществ, полностью попала в руки полиции. Жандармы и полиция накрыли ротозеев во время работы. Фотографии лабораторного оборудования появились назавтра во всех газетах. Сам Проклов к этому провалу, слава богу, отношения не имел.
17 июля охранкой была разгромлена питерская боевая организация, готовившая покушение на военного министра Редигера и его помощника Поливанова. К этой организации Проклов тоже, по счастью, не имел никакого касательства. И уж совсем был далек от двух других неудач этого лета — попытки устроить крушение воинского эшелона с солдатами Волынского лейб-гвардии полка и попытки экспроприации почтового вагона на Николаевской дороге. Обе эти акции не только сорвались, но произвели жалкое, постыдное впечатление, вроде школярского озорства.
На заседании Центрального Комитета в Гельсингфорсе об этом говорилось резко и горестно. Впечатление в самом деле складывалось неблагоприятное. Надо было поправить дело: показать русскому и европейскому обществу, на что способна партия самых крайних революционеров России. Для этого и было дано Проклову ответственнейшее поручение: подготовить и совершить убийство московского генерал-губернатора генерал-лейтенанта Гершельмана, того самого, кого левые депутаты либеральной Второй Думы, ныне в бозе почившей, придравшись к нарушению некоторых юридических формальностей, а на самом доле за зверские расправы над рабочими, упорно и тщетно требовали предать суду. Суда, разумеется, никакого не было. Напротив, Гершельмана, по слухам, прочили теперь на должность военного министра.
Проклов сознавал всю трудность этого поручения. К осени 1907 года положение становилось все тяжелее, люди все ненадежнее, а дело требовало сугубой, сверхчеловеческой осторожности. Поэтому Проклов и решил на некоторое время остановиться у брата и, прежде чем открываться организации, присмотреться со стороны к ее деятелям, проверить знакомства, связи, а также подготовить тайник с фальшивыми документами и деньгами на случай неожиданного побега. Всю эту технику подпольной работы Проклов хорошо знал и любил. В партии его считали хотя недалекого ума, но надежнейшим и умелым работником, хорошим исполнителем тайных, трудных дел. Сам же он полагал себя серьезным и крупным политиком, а свое неизбрание в руководящие органы объяснял интригами личных недругов, занимавших в партии важные должности…
Брат был на семь лет старше его, что делало невозможным их близость в детские годы и окончательно развеяло в юности, когда старший брат, кончивший университет, отправился изучать трансцендентальную философию, которой серьезно увлекался, а младший с последнего курса духовной семинарии отправился в ссылку, где и сделался Прокловым. Семья их распалась незадолго до этого. Мать и обе сестры умерли в эпидемию летом 92-го года. Батька запил, потерял приход, был выведен за штат, неожиданно постригся в монастырь, там и помер под именем Иринея лет пять тому назад. Братья изредка переписывались открытками, но не встречались уже лет четырнадцать.