Экономисты предполагали причину этого в несовершенстве кредитной системы, в бешеных спекуляциях трестов, в махинациях Рокфеллера, Моргана, Вандербилда и других воротил, пытающихся прибрать к рукам американскую демократию.
Фома же Кузьмич, сидя у себя на Ордынке, усматривал эту причину в зловещем противостоянии Урана и Нептуна при одновременной пакостной квадратуре Сатурна к ним обоим…
Проклов жил, скрываясь, на конспиративной квартире у Дорогомиловской заставы. Бомба для Гершельмана была уже приготовлена. Девушка, которая пронесет бомбу и бросит ее в генерал-губернаторские санки, когда Гершельман будет ехать на торжества по случаю юбилея военного госпиталя в Лефортовской части, также была подобрана, проверена, проинструктирована и отправлена в Тверь — «посидеть в карантине». Проклов разговаривал с ней и убедился в ее самоотверженности и преданности народному делу. Она должна была вернуться в Москву в день покушения, не раньше.
Акт намечался на утро 19 ноября, в малолюдном Госпитальном переулке. Один из товарищей нарочно снял там комнату. Проклов будет стоять у калитки. Когда бросившая бомбу девушка побежит прочь, он проходным двором выведет ее на другую улицу, где будет ждать извозчик. Другой извозчик, на которого она потом пересядет, будет ждать у Немецкого кладбища. Во избежание измены или глупого провала Проклов не стал привлекать к делу много людей. Чем меньше будут знать, тем надежнее.
Опасность, грозившая гибелью самой юной исполнительнице, его не смущала. Да и вообще он не терзал себя размышлениями о ее возможной судьбе. Сумеет скрыться — хорошо. Пригодится для другого дела. Попадется — повесят. Что ж тут поделаешь? Она знает, на что идет и чем рискует… Неизвестно ведь, что лучше: умереть в порыве восторженного энтузиазма в юные годы или, превратись в обывательницу, прожить жизнь этакой глупой курицей, вечно разгребающей какой-то навоз и квохчущей над ним…
Так не правильнее ли о т э т о г о спасти ее, проведя за руку под виселицей?
Для Сонечки эта осень ознаменовалась выходом книжки стихов, изданной, как и все, что печаталось в «Скорпионе», с таким изяществом, что она от восторга едва не задохнулась. Тоненькая книжица с ассирийскими глифами на твердой желтой обложке — «Первенцы» Валенсии ди Валетты — раскупалась охотно, несмотря на довольно высокую цену — два рубля.
Это совпало с другим чрезвычайно важным для нее событием: она забеременела. Страх беременности преследовал ее все время, хотя она и принимала все меры предосторожности рекомендованные Ириной Александровной. Ирина сказала ей, что всецело полагаться на них нельзя. И вот — случилось! Шесть недель, никаких сомнений, сказала Ирина и нахмурилась. Сонечка, хотя и была подготовлена к этому некоторыми признаками, разревелась. Прощай, вольная и счастливая жизнь!
— Ну-ка, ну-ка, мать моя! — грубовато сказала Ирина и нервно чиркнула спичкой, закуривая. — Еще все можно предотвратить! Найдем хорошего врача. Только решай поскорее!
Сонечка всхлипнула:
— А ты мне что посоветуешь?
Ирина некоторое время молча глядела на нее.
— Теперь-то я, может быть, решилась бы оставить, как есть… — сказала она. — Но я, признаюсь уж тебе, сделала в свое время непоправимую глупость. Решила быть совершенно свободной. Ну и один мой хороший друг сделал эту, в сущности, очень легкую и простую операцию…
Сонечка так и ахнула, сразу перестав плакать:
— И ты теперь никогда?!
— Вот так: никогда теперь…
— Ах ты, бедняжка! — Сонечка уже от жалости к кузине заревела снова, кинулась ей на шею.
— Ну, будет тебе, глупая! — говорила Ирина. — За свободу надо платить, даром она не дается… О себе лучше подумай!.. Тебе надо сейчас решать.
Соня судорожно вздохнула.
— Решила я!
— Что?
— Буду рожать.
Ирина, отводя взгляд, спросила:
— Не передумаешь?
— Нет! Нет! Нет!
— Смело, благородно, — сказала Ирина грустно — Что еще можно сказать? Ты — новая женщина, дружочек.
Быть может, «новая женщина» и передумала бы, сумей она прочитать сокровенные мысли двух самых близких людей своих, но Сонечка и свои-то мысли читала с трудом, разве что они приходили в стихообразной форме. Она была счастлива и куталась в свое счастье, как в шубку, не желая и не смея высунуть из нее нос, чтобы оглядеться вокруг. Она была любима и любила сама, изо всех сил стараясь поделиться счастьем с обиженным судьбою возлюбленным. Могла ли Сонечка что-то подозревать, замечать, видеть?