А первый голос продолжал издеваться вовсю, при этом ругаясь, как пьяный босяк, выброшенный из ночлежки.
Самое странное в этих голосах было то, что они звучали въявь, как будто владельцы этих голосов стояли тут же вот, рядом с ним, и спорили на его счет. Это не были мысленные голоса. Мысли Проклова были в это время ясны и шли своим чередом. Голоса не мешали ему думать.
«Я схожу с ума! Я, наверное, сошел с ума! — торопливо размышлял Проклов, прислушиваясь к спору о себе. — Это бывает, когда человек сходит с ума… Я где-то читал про это…»
— Я с ума сошел, что ли? — спросил он вслух.
Голоса умолкли. Потом первый буркнул недовольно:
«Нет еще!»
«Не бойся, ты не сойдешь! — пообещал второй. — Не успеешь сойти…»
«А и сойдешь, так не поможет!» — возразил первый голос и снова стал ругать Проклова.
— Да кто же вы? — воскликнул Проклов, чувствуя, что холодеет от ужаса. — Кто вы такие?
Голоса опять замолчали. Потом первый голос произнес с сердитым недоумением:
«Как — кто? Как это — кто?»
— Черти, что ли?
«Ну вот уж прямо — черти!.. — проворчал голос недовольным тоном. — Впрочем, ладно, допустим. А что из того?»
— Ты, говорят, души покупаешь? — дерзко спросил Проклов, обливаясь ледяным потом и говоря себе мысленно: «Да что я? Ведь все это галлюцинация! Обман. Это — безумие!»
«А я не всякие покупаю! — презрительно засмеялся в ответ первый голос. — Дурак! Зачем мне твоя душа! Хы-хы-хы!» — противно заржал он.
«Нельзя, невозможно! Вот так и сходят с ума!..» — лихорадочно подумал Проклов и с силой ударил себя по лицу скованными руками. Цепь хлестнула по глазам, и острая боль на несколько минут ошеломила его. Потом он почувствовал, что по лицу что-то течет.
«Глаз, наверное, выбил…» Но глаз был цел. Текла кровь из рассеченного века. Было больно и тошно.
— А почему цепи? — спросил он вслух, боясь услышать голоса снова.
Но голоса помалкивали теперь.
— А!.. Да!.. — пробормотал он. — Военно-полевой суд… Двадцать четыре часа…
Его вызвали лишь на девятый день, если только он не сбился со счета. Когда мучительное томленье перешло в тупую усталость. Долго везли в закрытой карете, потом вывели во двор, сняли наручники и длинными чистейшими коридорами провели в просторный кабинет с изразцовой печкой, излучающей тепло. Медный начищенный отдушник блестел в лучах зимнего солнца. С портрета, висящего над большим, затянутым зеленым сукном столом, властно и холодно смотрел написанный во весь рост император Николай Первый.
Красивый подполковник в жандармском мундире, сидящем на нем как фрак, поднялся навстречу.
— Садитесь, пожалуйста, — вежливо предложил он. — Чаю не угодно ли?
Проклов молча мотнул головой, отказавшись.
— Ну, потом, попозже… — сказал жандарм. — Курить изволите? Прошу, не стесняйтесь. Я ведь только сейчас познакомился с вашим делом. У нас, знаете, такая рутина и бюрократия… Дела от стола к столу пока дойдут до надлежащих рук… Бывает, схватят человека по дурацкому подозрению. Он бежит помочь, а ему руки за спину да сапогом по физиономии. Глупые люди, что поделаешь!.. И ведь из добрых побуждений…
— Да! — сказал Проклов, ничуть не обманываясь, но решив подыграть, пока не поймет, в чем суть игры. — Это ведь из патриотических соображений!
— Вот именно! Я рад, что вы тоже так понимаете! А некоторые, знаете, удивляются, как это революционное движение могло породить в результате такой рост патриотических настроений в простом народе. Ведь в революционных партиях кто заправляет, бомбочки-то для губернаторов кто готовит? — весело и дружелюбно говорил жандарм. — Жидочки, студентики, интеллигенция — накипь! Вот хотя бы та барышня несчастная… Вы ведь видели?.. Сама себя искалечила… Бедная, бедная! Страшно смотреть на нее! И лошадок… Лошадей мне особенно жаль! Я любитель. Прекрасный был выезд! Истинно губернаторский! Ну вот-с, продолжаю мысль: в «Союзе русского народа» — кто? Поглядишь в списки — коренной россиянин! Не дворяне, заметьте! Наше дворянство — тоже, знаете, фордыбачит… Так вот, милостивый государь, удивляться тут нечему! Я закончу, если позволите, закруглю мысль. Всякие политические движения подобны ветрам на море. Управлять ими невозможно. Противостоять — глупо. Но, пользуясь ими, мудрые кормчие ведут корабль государства к назначенной цели. Они, эти ветры, лишь паруса кораблю напрягают. А он себе бежит с волны на волну, и ничто ему не страшно в сем мире!
— Насколько я понял, — сказал Проклов, усмехаясь, — вы относите меня к разряду бунтующей интеллигенции?