— Григорий Афанасьевич, — спросил он, когда выдохшийся Стрехин умолк, — как легче всего овладеть иностранным языком?
— Будьте как ребенок! — отозвался тот. — Говорите и слушайте! Пользуйтесь всяким случаем, чтобы поговорить. И главное — не смущайтесь. Высмеивать будут — ну подумаешь!.. Пусть смеются.
— Да это мне наплевать! — сказал Володя.
Карпинский вернулся к полудню — усталый, с лоснящимся, опаленным солнцем лицом, веселый и голодный. «Быка могу слопать!» — объявил он. Но есть быка ему не пришлось. «Товарищ Ольга» за разговором не приготовила обед и даже не запаслась продуктами для него. «Еда — буржуазный предрассудок!» — заявила она и, взяв сумку, побежала к бакалейщику. Карпинский, наскоро пробежав письма, переданные Володей, отыскал в буфете какую-то корку и, хрустя ею, стал слушать Стрехина, пришедшего со смертельной обидой. Как он изложил, дело заключалось в том, что Максим Горький направил в дар куклинской библиотеке ящик новых книг. Но супруга писателя — артистка Андреева забыла адрес и по легкомыслию на посылке написала только «Женева, русской библиотеке». Конечно, книги попали в совсем другую библиотеку, обслуживающую не социал-демократов, а просто разную русскую публику, приезжающую в Женеву. И, конечно, та библиотека вцепилась в присланные книги и нипочем не хочет их отдавать, несмотря даже на то, что Куклин показывал им собственноручную записку Горького, переданную ему.
— Безобразие! — сразу вскипел Карпинский. — Ну о какой порядочности можно говорить с этими господами! Честное слово, руки чешутся морду набить! Ну ладно, я им устрою! Вот приедет Ольминский, мы их вдвоем возьмем за бока!
— Надо бы ковать, пока горячо, а то книжечки разойдутся по читателям и тю-тю…
— Да он завтра или послезавтра здесь будет!.. — Карпинский повернулся к Володе. — Тут в письме просят о вас позаботиться, помочь с жильем и прочее… Вы сами откуда будете, какой организации? Или вне?
Володя вкратце рассказал о себе, упомянул про самарский кружок.
Карпинский воскликнул:
— А, Проклов, знаю! Муж сердитый и храбрый, хотя топор!..
— Что значит «топор»? — нахмурился Володя.
— Топор, друже, — значит топор, и ничего сверх того! — весело отозвался Карпинский. — Хотя, конечно, в драке топор тоже оружие, однако по нынешним временам пулемет, например, предпочтительней… Ну да не серчайте уж! Я вашего Проклова встречал в Харькове и в глаза ему это же самое говаривал не раз, не думайте, что я за спиной хаю. Давайте лучше о вас подумаем… Добре, добре! Поживете с нами и понемногу в нашу марксистскую веру перейдете. Станете сначала марксималистом, — Карпинский рассмеялся своему каламбуру, — а потом и настоящим марксистом.
— Меня теории мало интересуют! — буркнул, все еще хмурясь, Володя.
— Мало ли, много, а от них никуда не уйдешь, раз голова на плечах. Не думать нельзя, а любая мысль уже есть теория. Какая? Вот вся разница! — снова заглядывая в письмо и куда-то торопясь, сказал Карпинский. — Ну что же, рад познакомиться… Буду думать, куда вас пристроить на предмет заработка. Поспрошаю кое-кого… С языком небось у вас швах?
— Языка — нет! — вздохнул Володя.
— Это — пустяк! — вмешался молча слушавший Стрехин. — Язык — дело наживное. Простому-то обиходу я его в неделю выучу. Ему же тут не на митингах выступать. Я его, пожалуй, у себя и помещу на рю Дезире. Вторая-то комнатенка у меня пустует… Ежели ему табачный дух не противен!..
— Я сам покуриваю, — улыбнулся Володя.
— Вот и превосходно! — обрадовался Карпинский. — Просто отлично все устроилось. Я уж думал, куда бы вас приткнуть? А про комнату у Григория Афанасьевича забыл совершенно! Вы его, кстати, и образуете, подкуете малость теоретически.
— Отчего не подковать, подкуем! — пообещал Стрехин. — Я-то уверен был, что он эсдек, а он чуть ли не анархист, оказывается… В мое время, бывало, мы большой разницы не делали. Кто с нами, тот и наш. Но теперь, конечно, границы соблюдаются. Ну, мы потолкуем еще! Так вы, товарищ Вячеслав, не забудьте про библиотеку. Обидно книги терять…
— Первым делом буду держать в памяти! Непременно!
Карпинский после их ухода достал из шкафчика пузырек с бесцветной, остро пахнущей жидкостью и ваткой осторожно смочил письмо, отчего между строк выступили, проявляясь частью резко, частью смутно и почти неразличимо, другие строки, написанные совсем другим почерком: