«Судя по всему, Дума проживет считанные дни. Как только будет одобрен бюджет, а следовательно, обеспечен заем, Дума будет неминуемо разогнана. Это общее мнение подтверждается заявлением Столыпина. Значит, надо ждать ударов реакции по рев. партиям. Меньшевики много пишут о «рабочем съезде». Ленин считает, что это — попытка поставить беспартийную организацию во главе партийного пролетарского движения, превратить партию из силы ведущей в ведомую. На съезде им будет дан бой, но предугадать, как повернется дело, сейчас нельзя. Спорить жестоко — не миновать. Вопрос нелегального партийного органа беков стоит очень остро. Если, как можно предвидеть, реакция усилится, старину «Пролетария» придется перенести в Женеву. Подумайте загодя о помещении, типографии, бумаге и пр. Бумага, имея в виду трудности доставки, нужна особенно тонкая. Есть ли такая у вас, откуда выписывать, по какой цене и пр. Нужны позарез хорошие публицисты, умеющие писать для людей не шибко грамотных. Есть ли таковые в вашей деревеньке? Не откажите поговорить с ними о возможности такого сотрудничества. Предупредите, что работа будет тяжелая — мы запряжем. Чтобы потом не жаловаться! Инок».
Карпинский спешил проявить и прочитать письмо. Только этим и объясняется, что его разговор с Левашовым получился коротким и как будто бы поверхностным. На самом деле он сразу догадался, что питерцы недаром направили сюда к нему этого юного максималиста, что этим они просят обратить на него сугубое внимание и по возможности настроить его на большевистский лад. Юноша по первому взгляду ему понравился, и он подумал, что оно, пожалуй, случалось к лучшему, раз он и без него сошелся со Стрехиным. Тот хотя и не был в партии по причине своего тяжкого нездоровья, но был в числе тех людей, на которых всегда партии можно было опереться, гораздо лучше многих других эмигрантов, вновь уже начавших сбираться в Женеве. Большинство из тех, что приехали последнее время, были люди расстроенные и растерянные. Ослепленные неудачами, утратившие ясность намерений, потерявшие цель. Каждый видел в революции лишь ту небольшую часть, которую только и можно было видеть в ближайшем своем окружении, слышал лишь то, что можно было слышать от ближайших людей. Их окружения составляли как бы непробиваемые стены, за которые они не могли или не смели заглянуть. Их ужасала инертность массы, не только не двинувшейся на штурм самодержавной твердыни, но откровенно прячущейся по углам, чтобы примкнуть затем к победившей стороне. Страшило обилие измен. Поражали грабежи и насилия. Воспитанные на классических писаниях историков, изображавших исторические процессы в виде стройных движений человеческих групп, они относились к происходящему как к чудовищному хаосу, разрушавшему все связи и отношения, не понимая того, что хаос непременно сопутствует всякой революции, всякому крупному историческому перевороту, приводящему в одновременное действие множество самых разных, порой противоположных, намерений и целей, освобождая их из-под гнета устойчивого политического режима. Из тех, кто это понимал, большинство продолжали оставаться в России. Прятались под чужими именами, бегали от обысков и арестов, раздавали листки, выступали на собраниях, большей частью тайных для полиции, учились понимать хаос и управлять им. Из таких в Женеве, по мысли Карпинского, были пока двое. Обоим возвращаться в Россию было невозможно. Адоратский был выслан из страны на три года; Семашко, руководивший в пятом году нижегородским восстанием, бежал в этом году из России и теперь жил здесь тоже изгнанником.
Обоих он счастливо застал дома, благо погода начала портиться, подул резкий холодный ветер, запахло снегом. С обоими тут же договорился, рассказав им о письме, а позже, когда он, сведя на мостовую велосипед, решил наведаться в типографию, где в прежние годы печатался «Пролетарий», у него в голове сложился отличный план относительно того, куда пристроить Левашова. Он придумал договориться с типографщиком Кузьмой Ляхоцким — упрямым, добродушным и вздорным человеком, невесть какими ветрами занесенным сюда с благодатной Украины, чтобы тот взял Левашова к себе в ученики. Во-первых, таким образом парня можно было бы пристроить к делу, и не просто к делу, но к делу партийному (в том, что Левашов станет на большевистскую линию, он не сомневался), а значит, можно было бы исхлопотать ему небольшое содержание из средств партии, вроде стипендии, что ли, а во-вторых, иго Кузьмы — единственного на всю Швейцарию русского наборщика — и в прошлые годы было довольно тяжким. Выпуск газет и брошюр часто запаздывал из-за его настроений и капризов. Можно было бы впоследствии выкупить его наборные кассы или приобрести новые шрифты и сделать в Женеве свою типографию, вроде той, что полвека назад Герцен основал в Лондоне…