На этот раз старец сердито сказал секретарю:
— Чего спрашиваться? Ну, чего спрашиваться? Ну, писал бы и присылал. Авось напечатали бы, если что толковое… Ответьте ему в этом духе! Пусть про Патэ пишет, фельетон, что ли, про студию. Напишите, чтобы зашел, посмотрел… Интересно будет — напечатаем! Карточку! Карточку, что ли, приложите редакционную. С карточкой ему легче будет…
Старец искренне считал себя покровителем молодых дарований, добытчиком талантов. Он и в самом деле помог когда-то нескольким артистам и художникам сделать первый шаг к восхождению. То же, что его газета с ястребиной жестокостью клевала, кусала, топтала, истребляла многих, нуждающихся в поддержке, он просто не замечал, вернее, это было для него в порядке вещей.
Живя в провинции, Яша этой газеты не читал, знал о ней понаслышке. Полистав в Публичной библиотеке несколько годовых подшивок ее, даже оторопел: таким разудалым и вместе с тем злобно-мрачным настроением повеяло с ее страниц. Над чем только не издевались, кого только не поносили! Больше всего доставалось евреям, татарам, полякам и другим инородцам. Не было номера, в котором их не пытались ущипнуть. Издевались над либералами, клеветали на демократов, поливали грязью представителей новых веяний литературы…
Яша приуныл, совершенно не понимая, каким путем он может сочетать себя с этим воем и улюлюканьем. Главное, конечно, суметь войти в журналистику, заявить себя в ней, а там можно будет и перейти в другой печатный орган.
С критикой идей Эккардта в эту газету, пожалуй, не стоило и соваться. Идеи напечатают, а критику выбросят. Саркастические репортажи со съезда антропософов могли бы им подойти. Газета придерживалась сугубо православной ориентации. Но будет ли это порядочным по отношению к Мандрову? Нет! Нет! На предательство он неспособен… Оставались либо сомнительно изящные «зарисовки» парижской жизни (что, собственно, «зарисовывать», он еще и сам не знал, но, поискав, можно найти), либо по предложению редакции пойти на синема-фабрику Патэ… Во французском языке Яша понимал едва ли одно слово из пяти, а сам спотыкался на каждом втором слове, на третьем же — вообще замолкал, краснея. Идти с таким багажом, даже имея при себе редакционную карточку «Нового времени», было совестно. Ни спросить, ни понять…
Яша все же решил наведаться в Венсенн, где его приняли, на удивление, радушно, даже приставили гида, бойко болтающего по-немецки. Когда же Яша, осмелясь, показал карточку и сообщил, что он собственный корреспондент, имеющий специальное поручение от редакции, служащие забегали вокруг него как перед коронованной особой. Он так и не узнал никогда, что было причиной такого ажиотажа, а причиной было то, что киноимперия Патэ как раз в это время приступила к завоеванию России. Именно поэтому сочувствующий намерениям Патэ старик Суворин и приказал упомянуть в письме молодому, но, быть может, даровитому нахалу о желательности получить статью на этом материале.
Яша никогда в жизни не видел киносъемку. Фабрика «Патэ» потрясла и поразила его своей необычностью, несхожестью со всем, что он видел до сих пор, и вместе с тем колоссальным размахом. Он плохо понимал то, что люди говорили и кричали друг другу, но виденное заставляло забыть это непонимание. Кроме того, рядом был гид, почти непрерывно щебечущий по-немецки, поясняющий и называющий все, что бросалось в глаза. Яша вдруг замер на месте, охваченный неожиданной мыслью. Ему вспомнилось, что дядя Виктор сгорел в кинотеатре во время пожара. Только благодаря этой гибели находится он здесь, в Париже. И вот теперь по заданию крупной газеты собирается писать статью про то, как делается кино. По спине его побежали мурашки. Он почувствовал перст судьбы.
Гид по-своему понял его превращение в соляной столп. Сделав благочестивую рожу, он прошелестел ему на ухо, что они присутствуют при съемке одного из эпизодов будущей картины о жизни, смерти и воскресении Иисуса Христа. Съемками руководит сам господин Зекка.
— Кто, кто? — переспросил Яша, доставая записную книжку.
— Господин Фердинанд Зекка. Вот вам пример, месье, как фирма «Патэ» выдвигает талантливых людей. Сын простого привратника из театра Амбигю, начал как эстрадный актер, пришел к нам на студию сниматься в качестве статиста, и вот теперь это самый выдающийся режиссер нашего времени…
Яша с любопытством огляделся. Съемки явно не ладились. Что-то не получалось с механикой, которая должна была сгибать деревья, изображая порыв ветра. Одна из пальм гнулась не так и не в ту сторону. Никто не мог понять, в чем дело.