Гид помолчал, подумал и ответил:
— Скажу вам откровенно, сударь, эти фильмы мы рассчитываем продать в епархиальные школы и католические семинарии. Какая-то часть несомненно пойдет в прокат. Но, сударь! — спохватился он. — Разумеется, главным образом в них нас привлекают непревзойденные сюжеты духовной чистоты и целомудрия, которые нам дает евангелие…
У входа в монтажную их ожидал сюжет тоже непревзойденный, но в своем роде. Из двери вдруг с визгом и смехом посыпали монтажницы. Они бежали шумной веселой гурьбой, как бегут в России из лесу девки, которым почудился то ли медведь, то ли леший, так и ждалось, что кто-нибудь взвизгнет: «Ай, батюшки!» Некоторые на бегу застегивали почему-то кофточки. У гида округлились глаза и покраснели уши. Из монтажной слышались вопли и какой-то неясный шум.
— Пожар? Что такое? Горит? — испуганно спросил гид одну из монтажниц, но та со смехом отмахнулась, убегая.
Гид не знал, что и говорить, а только разводил руками, пожимая при этом плечами и не решаясь входить. После короткой паузы из двери так же стремительно выскочил сам господин Тисье, а за ним, держа в одной руке цилиндр, а в другой сломанный зонтик, выбежал багровый от гнева патрон — Шарль Патэ. Яша узнал его по фотографии, выставленной в витрине у входа на фабрику. Он швырнул зонтик, как дротик, в спину бегущему заведующему монтаж ной и крикнул, задыхаясь:
— Скотина!!! Ты уволен, мерзавец! Свинья!
При виде постороннего человека, стоящего рядом с гидом, он досадливо поморщился. Чувствовалось, что ему хочется браниться, браниться, браниться!.. Но он сдержался, надел цилиндр, поправил галстук и подошел.
Пока гид сбивчиво объяснял ему, кто такой Яша, Патэ, очевидно страдая оттого, что все вышло так неловко, сумрачно глядел в сторону, но, переломив себя, деланно улыбнулся:
— У нас тоже свои проблемы, месье, как и у вас в России, — сказал он Яше, явно намекая на недавнюю революцию, как будто Яша был великим князем. — Трудно управлять большим количеством людей, не выходя из себя. Все в порядке, месье! Негодяй, злоупотребивший доверием. Кто может быть застрахован от этого? Не так ли? Вы понимаете?
— О, разумеется! — согласился Яша, зачем-то слегка кланяясь.
— Болезни роста, месье! Фирма растет, катастрофически не хватает людей, приходится идти на риск! Вот мы сейчас открываем московский филиал… И естественно, будем нуждаться в помощи и поддержке людей влиятельных. Если и вы нам окажете таковую, месье, то, поверьте, мы в долгу не окажемся!
Яша успокоительно кивал и помахивал рукой с зажатым карандашом: мол, все в порядке, не беспокойтесь…
— Я прошу вас, месье, я надеюсь, что вы прежде всего доведете до сведения людей, имеющих власть, что наша фирма будет ставить своей целью препятствовать распространению социалистических и анархических идей. Мы всегда на стороне порядка и закона! Мы снимаем и будем снимать картины, направленные против забастовщиков, бунтовщиков, нигилистов и коммунистов.
— О, яволь, яволь, натюрлих!..
Патэ приложил руку к цилиндру и отошел. Но, уходя, оглянулся. Черт бы побрал этих журналистов! И как они ухитряются оказываться на самых неподходящих местах, в самые несоответствующие моменты! Гид тоже был расстроен и скорбно помалкивал, жуя тонкими бледными губами. Яше было любопытно узнать, что там такое стряслось, но спросить не решался.
Ах, черт возьми! Плохо без языка! Можно было бы расспросить тех девушек хотя бы… А так — строй предположения! Шестое чувство подсказывало ему, что произошло нечто этакое, за что схватится любая газета. Чувствовал, что находится рядом с горячим материалом: стоит протянуть руки и схватить. Но как это сделать — он еще не умел… И всю обратную дорогу грыз себя за это.
Материала, собранного им за экскурсию, было до обидного мало. Можно, конечно, разбавить собранное личными рассуждениями, но о чем рассуждать, Яша тоже представлял довольно смутно. В надежде подцепить что-нибудь еще, он целую неделю проторчал на фабрике, уже без гида и объяснений. Ходил, смотрел, но все увиденное были варианты того же самого, что увидел в день первого своего посещения (без скандала в монтажной, разумеется). Поговорить, порасспрашивать он не решался, стесняясь показаться смешным…
Время шло, а писание его не двигалось. Он бегал в маленькие кинотеатрики, разбросанные по Монмартру, смотрел однообразные до одурения мелодрамы и комедии, грубые, как клоунады. Пробовал записывать впечатления, полученные от них, от лика старинного прекрасного города, но то, что выливалось из-под его пера, было всего лишь лепетом, жалким и восторженным, он сам чувствовал свою беспомощность.