29
Зрителей на ипподроме было полно, будто в дни модных скачек. В толпе пестрили цилиндры, дамские шляпки, слышался смех, веселый и громкий говор. Новое для Москвы и России дело у многих вызывало любопытство.
Приглядываясь к съемкам, Александр Алексеевич все сильнее уверялся в том, что Крылов был прав, говоря, что все это пара пустяков. Ничем сложным, многотрудным, требующим хитрого ума, ловкости, знания, тут и не пахло. Главное в съемке заключалось, по-видимому, в ожидании света. Как только солнце выглядывало из-за туч, француз, стоящий на деревянном мостике, торопливо и отчаянно махал желтым платком, другой француз, стоящий позади большого черного ящика, укрепленного на треноге, начинал крутить ручку, казаки тем временем мчались по полю, на скаку вставая на седле, вспрыгивая, едва касаясь земли, и вскакивая снова в седло, делая вид, что подбирают что-то с земли, нагибаясь, переползали под брюхом лошади, словом, показывали ту лихую джигитовку, которая была непременным «гвоздем» всяких больших праздников и которую Благонравов много раз видел на службе. И все!..
Так они проделали несколько раз, соображаясь с солнцем и тучами. Потом казакам велено было отдохнуть, а несколько дюжих парней с великой осторожностью и важным сознанием огромной ответственности подняли аппарат вместе с треногой и перенесли его в другое место, где были уже заранее установлены барьеры для скачки с препятствиями. Француз, крутивший ручку, шел следом, что-то говорил, требовал, чем-то был недоволен, заставлял несколько раз переставлять с места на место, наконец, удовлетворился, успокоился, быстренько сжевал бутерброд, отряхнул руки, тут выглянуло солнышко, казакам дали команду, они проскакали, легко взяли барьеры, им велели вернуться на место, и снова стали ждать солнца…
«Ну, этак-то и нам бы по плечу!..» — сказал себе Александр Алексеевич и стал осторожно проталкиваться вперед, стараясь обойти чью-то широкую спину и курчавую голову, которая чертовски мешала ему смотреть, двигаясь то влево, то вправо, крутясь и поднимаясь. Обходя этого субъекта, он задел его локтем, тот гневно обернулся всем телом и тотчас расплылся в радостной улыбке.
— Ба-а! Кого я вижу!
Благонравов узнал своего старинного приятеля и дальнего родственника жены Виктора Аполлоновича Карагацци — известнейшего в Москве литератора и бабника, издававшего одно время журнал нового направления, но затем прогоревшего и теперь служащего в издательстве «Скорпион».
— Здравствуй, здравствуй, голубчик! Я тебя сразу-то не узнал, извини, — сказал Александр Алексеевич, пожимая ледяную, нервно вибрирующую руку красавца декадента, — говорят, это к нежданному богатству. Будем надеяться, что так оно и есть…
— Э, — вяло и насмешливо возразил Карагацци, — разве уж на Клязьме, где моя дача, откроют золотые россыпи!.. А твои как дела? Тысячу лет тебя не видел! Как там Тонечка?
— Слава богу, здорова, благодарствуй, дружочек… А твои?
— Ну, у меня… хм… тоже все слава богу!
— Везучие мы с тобой!
— Что толковать! — Карагацци сбоку, по-птичьи покосился на собеседника карим выпуклым глазом. — Но ты, полагаю, в отличие от нашего брата зеваки, не из любопытства пожаловал? Деньги куешь?
— Кую, кую понемножку… — Он кивнул в сторону съемщиков: — Невелико искусство, как ты считаешь?
— Балаган! — с отвращением сморщил пышный рот Карагацци. — Омерзительный балаган! Но за ним будущее! Все сожрет, всех растопчет, помяни мое слово, Александр Алексеевич, эта немая уродина скоро всем глотки заткнет! Вот только музыку себе приспособит, и все! Театр, поэзию, литературу — все раздавит… Да-а, змея эта лента, змея! — Он полушутливо-полуукоризненно добавил, обнимая Благонравова: — Вот чему ты служишь, брат мой, змию-соблазнителю в его современном облике!
— Не путай меня со своими девицами, Виктор, я не пуглив! — улыбаясь, ответил Благонравов.
— Нет, нет, змееподобие тут не случайно! Тут собла-азн, великий соблазн! Тут и жажда простолюдина к зрелищу, желание наслаждаться искусством, не утомляя себя мыслями, тут и легкость самого процесса творения. Тоже, не утомляя себя мыслями, крути ручку, подбирай денежки… Этот соблазн, конечно, завоюет мир! Но до чего противен будет этот мир с одноглазым ящиком на трех ногах, заменившим все прекрасное, умное, светлое, что создавалось веками культуры! Апокалипсическая эта штуковина, апокалипсическая… Бр-р!
— Но действительно, как все просто! Чертовски просто, если приглядеться… Погляди, они снимать сейчас будут. Все, закрутил, видишь? — почти не слушая его, говорил Благонравов.