— Да, вижу… И будут эти кони на экране скакать… Но ведь это жалкая тень, Александр! Жизнь улетит, останется тень, на эту тень будут глазеть. Мы вступаем в царство теней… Боги предупреждают нас, но они говорят на языке символов, а люди не понимают этот язык…
— Минуту снимали… Значит, весь кусок занял у них пятнадцать метров. Опять хотят снимать другой кусок, но с той же точки… Сколько же они могут в день снять таких кусков? Впрочем, солнце зашло… Это вам, конечно, не солнечная Франция!..
— Сначала тени действий, поступков, тени образов, затем мыслей, тени чувств, и все настоящее сгинет в тартарары…
— Полно, Виктор Аполлоныч, голубчик мой! Что уж ты этак-то рассердился? — засмеялся Благонравов.
Карагацци нахмурил густые брови.
— Ах, если бы ты, Александр Алексеевич, подобно мне, из года в год наблюдал за процессами, происходящими в искусстве, литературе и вообще в интеллектуальной жизни мира, ты бы тоже ужаснулся. Тучи пошлости захлестывают вселенную! Я бы сказал, дьявол нашел наконец-то оружие, которым он может победить. Для высоких мыслей высоких чувств, для поэзии, для искусства — пошлость смертельна! С ней бороться нельзя! А вот эта штука, — толстым конусовидным пальцем Карагацци презрительно показал на аппарат, вокруг которого толклись люди, поглядывающие на небо, — эта чертовщина восходит на пошлости как на дрожжах. Она расцветает от пошлости! Прости меня, ты человек дела, от этих мыслей далек, я понимаю, но мне приходит в голову образ: свинья в цветнике, настоящая свинья в цветнике!..
— Ты, однако, хватил через край, дружочек, — начал было Александр Алексеевич и удивленно осекся, видя, как странным образом изменилось выражение лица его собеседника: глаза замаслились, губы расплылись в приторной улыбке. Вместо извергающего пламя дракона перед ним стоял рождественский сахарный ангелочек. Он часто кланялся, как китайский болванчик, и, глядя куда-то через плечо Благонравова, умиленно повторял:
— Ах, и вы здесь! Вот радость нечаянная… Добрый день! Добрый день!
Благонравов невольно оглянулся и увидел за собой рослую красивую девушку с огромной золотистой косой и радостным румянцем, разливающимся по широкому русскому лицу. Карагацци, скинув шляпу, протиснулся к ней, ловко поцеловал ручку, обернулся к Благонравову, тоже поспешившему приподнять шляпу, и представил их друг другу невнятно, скороговоркой, из которой Благонравов разобрал только, что эта юная особа с ужасно заковыристым именем — Валенсия ди Валетта — талантливая поэтесса, приехавшая из провинции.
«Эге-ге, да у тебя, братец мой, губа не дура!» — одобрительно подумал Благонравов. Он знал, что Карагацци женат на дочери известного московского адвоката, имеет кучу толстых детей, но что же, как сказал Дельвиг Рылееву, мешает человеку, имеющему дома кухню, пообедать в ресторации? Девица была пригожа и смотрела на литератора таким сияющим и преданным взглядом, что оставалось только позавидовать его удаче и откланяться, предоставив ему ворковать со своей «дьяволеттой».
«Поразительный человек!» — думал о нем Благонравов, проталкиваясь через толпу поближе к барьеру, огораживающему поле. — И как его на все хватает! Вот дал бог силу! А так ведь и протратится по пустякам, просвистит жизнь!.. А, впрочем, это, наверное, приятно! Я бы, может быть, тоже свистел, если б умел! Но в юности не нажил такого уменья, теперь уже поздно, не тот свист будет!»
Прогнозы Карагацци о грядущей пошлости, о губительной власти кинематографа, олицетворяющего эту пошлость, нисколько его не задели. Он все больше убеждался, что супруга, как всегда, права, что ему очень стоит попробовать себя в новом, но при удаче невероятно прибыльном и выгодном, деле производства картин. Он понимал, что в этом деле большая доля успеха или неуспеха будет зависеть от творческих усилий тех способных и энергичных людей, которых он подберет, дав им инициативу и власть творить. Он подумал при этом, что со временем можно будет пригласить и Карагацци, поручив ему просматривать темы и фабулы, дабы избежать пошлости… Впрочем, это еще вопрос — как бы, истребляя пошлость, тот не потянул бы вместо нее скуку. Вот ведь журнальчик его провалился. Знатоки хвалили, но у публики не пошел!
А публика — царь и бог! Но тут уж ему самому карты в руки! Вкусы публики он за эти пять лет изучил, слава тебе господи, тут ему невозможно ошибиться! Самому придумать сюжет — это, конечно, трудно, понять и оценить сюжет с точки зрения художественной — тоже не по его части, но публика — это его забота.