— Кажется, понимаю, в чем тут суть…
— Когда такая искра от наковальни Юпитера попадает в душу, малыш, это, конечно, великое, редкое счастье, но оно почти всегда оборачивается для человека бедой. Избавь нас от этого милость господня! Но только благодаря этим искрам и может развиваться искусство! Кто-то их ловит, не дает погаснуть, потом они разгораются в большой огонь, и мастеровые вроде меня начинают возле него греть руки, приспосабливать для своих дел… Но чтобы огонь разгорелся, кто-то должен сгореть сам!
— А ты не пробовал сам гореть?
— Нет, малыш! — мотал головой Макю. — Две незамужние сестры! И ферма! И старики на ней еле-еле сводят концы с концами! Это все делает человека огнеупорным! Да я и не приближаюсь особенно к кузнице Юпитера. Пусть он кует себе свое, а я буду кропать свое! В жизни, малыш, есть место для всех и для всего! Жизнь огромна… И я совсем не завидую тем, кто бьется о скалы вместе с прибоем океана или выпрыгивает из воды в воздух… прямо к птицам… Нет, если тебе стало тесно или нехорошо, всегда ведь можно уйти в глубину… А там покой и простор!
Яша унес от него смутное сознание того, что услышал сегодня нечто поистине важное, хотя в точности еще не мог понять, в чем оно заключается.
Коко сегодня сразу заснула, а он лежал и курил, думая о том, что наговорил ему за работой ловкий маленький овернец, рисующий смешных фавнов в цилиндрах и пиджачках, занятых беззаботной охотой за нимфами в кружевных панталончиках, выглядывающих из-под разлетевшихся юбок. А ему этой охотой даже не было нужды развлекаться. Его нимфа сопела рядом, прижимаясь к плечу и норовя во сне положить на него горячее колено. И время, и деньги летели одинаково быстро. Денег ушло уже много, он не жалел о них, но то, что получал взамен, было ничуть не больше того, что он имел бы в бытность свою в Новочеркасске. Он уже жалел о своих ушедших волнениях. Прогнать Коко, заняться чем-то другим, послушать хотя бы лекции в Сорбонне? Что это даст? Да и как прогнать? За что обижать девчонку, доверчиво прижавшуюся к тебе? Соврать, что тебе пора вернуться в Россию? Но ведь себе-то не соврешь… «Своего, а не чужого бойся нареканья…» — вспомнилась реплика из какой-то русской пьесы. И разве он когда-нибудь говорил Коко, что их связь навеки? Что-то говорил, кажется, но в такие минуты, когда говорят что угодно. Да она и не принимала это всерьез! Нет, надо, надо ему расстаться с ней, взяться основательно за себя, начать строить задуманное! Как бы все же поступить так, чтобы ее не обидеть?..
Он услышал тихий стук в дверь, вскочил, прикрываясь рубашкой, подошел, отворил. Макю зашептал:
— Мне очень жаль, малыш, но Кан выпил лишнего и колобродит там в бистро за углом. Его надо вытащить, пока ничего не случилось…
— Конечно, я сейчас, только оденусь…
— А что может случиться? — спросил Яша, когда они сбегали вниз мимо сонной консьержки, недовольно выглянувшей из своей комнатки.
— Его один раз так избили, что пришлось целый месяц проваляться в больнице. Ты же знаешь, что он может сказать! А это не всем нравится. Да и полиция…
— Время, месье, время! Пора уходить… я не хочу неприятностей, месье! Убирайтесь! Выматывайтесь… Мы закрываем!
Кан сопротивлялся, протестовал, отбивался, дружелюбно хохоча, обнимал хозяина, упрекая его за то, что тот нарочно перевел стрелку часов, но хозяин с барменом при помощи трезвых друзей вытолкали его из кабака в пустоту ночных улиц, освещенных редкими фонарями. Не было видно ни прохожих, ни фиакров. Макю и Яша потянули было Кана домой, но он вырвался от них и размашисто зашагал в темноту, крича, что знает бар, который открыт всю ночь.
Друзья поплелись следом, петляя по переулкам и стараясь не терять из виду пьяного художника, который то и дело пытался выкинуть что-нибудь, по его мнению, чрезвычайно забавное — то выломать решетку на каком-то подвале, то сорвать водосточную трубу на углу спящего дома. Они действительно набрели на кафе, предназначавшееся для ночных рабочих. Кан заказал выпивку на троих. От дешевого красного вина у Яши приятно закружилась голова. Он захмелел тем легким, радостным опьянением, причина которому не вино, а ночь, и весна, и молодость.
Каким-то неожиданным образом они выбрались на Елисейские поля. Яше представлялось, что они идут в другом направлении. Кан остановился, улыбаясь, и закричал пронзительным голосом не то по-испански, не то по-еврейски, высоко воздевая к небу длинные тонкие руки. Опасаясь, что на крик явится полиция и их друга заберут в тюрьму за нарушение общественного порядка, приятели подхватили его и потащили, уверяя, что идут к «Максиму». Кан охотно пошел, но вдруг остановился, оттолкнул их и воскликнул: