«Так вот что такое творчество! — восторженно подумал он. — Я не знал, не понимал, как это происходит. Изумительно! Я все постигаю, все!»
— А искусством командуют мертвецы, — рычал Кан, размахивая тонкими, гибкими, как плети, руками, — помнящие только то, что было в те времена, когда они еще были живы, но ничего другого понимать не хотят! Живое искусство недоступно им! Они хватаются за то, что умерло вместе с ними! Гальванизация! Вечная попытка воскресить мертвое! Но воскресить может лишь тот, кто сам воскреснет! А мертвые руки, мертвое дыхание несут только смерть! Проклятие — знать, видеть это, и ничего не мочь! О, гэвел гэволим! Гэвел гэволим! Бог евреев! Неужели ты и меня когда-нибудь сделаешь мертвым на земле!..
Он хватал себя за растрепанные волосы, торчащие из-под шляпы, и пародировал поклоны благочестивых евреев в синагоге. Потом начинал трагикомически хохотать и кривляться, приплясывая. Полутрезвому Яше жутковато было видеть это безумие. Художник на глазах терял рассудок. Бесновался, кричал, что у него жажда, требовал вина, вина-а!..
Они зашли в ночное кабаре, где три старые танцовщицы ловко изображали радость жизни и молодость, потом в какой-то полутемный бар, переделанный из длинного узкого коридора. Макю тоже наклюкался. Его развезло: отпусти его руку, он и покатится колобком.
Сравнительно трезвый Яша привез их домой уже утром. Жалюзи опущены не были, и солнце заливало веселым светом его пустую комнату с неприбранной постелью. Колетт не стала его дожидаться. Всегда старалась уйти пораньше. Поутру у нее начиналась своя какая-то жизнь, не похожая на ночную. Он спрашивал о ней, но она отвечала уклончиво: не все ли ему равно?..
Несмотря на бессонную ночь, спать не хотелось. Ум ликовал, и мысли по-прежнему восторженно роились в воображении. Яша сел за стол и заново, начисто, почти не заглядывая в предыдущие записи, единым махом накатал так трудно дававшуюся ему статью. Впечатления от фабрики Патэ ушли в ней куда-то на второй план, их заслонили и оттеснили новые мысли, которые он считал теперь самыми важными своими открытиями.
«Деньги превращают синема в ремесло. Благоговейный трепет, с которым произносятся слова «сто процентов прибыли», убивают стремление к творческому поиску, вызывают бешеное желание подражательства. Полюбуйтесь на Андрэ Дида. Он глуп, невероятно глуп! Недаром же в русском прокате его окрестили Глупышкиным. Глуп настолько, что вызывает чувство неловкости у людей мыслящих. Но он ПОПУЛЯРЕН! Дураку нравится смотреть на дурака глупее его! Итак — да здравствуют дураки! Дорогу глупости! Нет сомнения, что скоро и глупость приестся. Приелись же фокусы, надоели чудеса вроде полетов на Луну и встреч с его величеством Сатаной. И вот уже никто не делает таких картин, засыхает и гибнет интереснейшая отрасль «живой фотографии» — комбинированная. Сгинет и глупость комической ленты, не раскрыв возможностей, заложенных в этой теме.
Алчность губит новорожденное искусство. Жадные пиявки банкирских контор сосут его кровь, отнимая жизнь. Оно может погибнуть, не достигнув зрелости. Его могут спасти только люди, искренно полюбившие его. Возлюбившие не ради денег, не ради славы, но за прекрасную душу, в нем заложенную. Я говорю не о потребительской любви к зрелищу, помогающему убивать время. Такой любви и теперь хватает ему вполне! Синема нужна любовь творческая, любовь бескорыстная и светлая, любовь, которая превратит его в олицетворение светлой человеческой мысли, объединяющей разноязыкую и разноверующую толпу народов, стремящихся равно к добру и правде…
Найдутся ли в компании «Патэ» люди, способные дать синема эту необходимую ему любовь, — сказать пока нельзя.
Поживем — увидим!»
Перечитав статью, он тщеславно порадовался тому, как убедительно и красноречиво все получилось. Жаль, что прочитать некому. На французском языке, да еще в его спотыкающемся переводе, это, конечно, будет не то!
Он снес статью на почту, запечатал в пакет и отправил в адрес редакции «Нового времени». Он и понятия не имел, что «тема Патэ», такая нужная два месяца тому назад, теперь уже изжевана и обмусолена всеми русскими газетами, надоела, навязла в зубах, что удел его творения — корзина под столом одного из сотрудников, ревниво следящих за тем, чтобы конкурентов вокруг было поменьше. В газете тоже любят денежки…
Отправив пакет, с чувством огромного облегчения, Яша свалился и заснул. А так как Колетт вечером не пришла, он проснулся только следующим утром, свежим и обновленным. Хотелось шутить, смеяться самому, смешить других. Зашел к художникам, но они оба сидели за работой, сосредоточенные, молчаливые. Макю негромко насвистывал что-то, а Кан сердито хмурился и пофыркивал в ответ на попытки Яши заговорить. Смешивал краски, делал мазок, смотрел, откинувшись, снова смешивал… Ночной сумасшедшей откровенности и близости, родившейся во хмелю, больше не было.